Живая книга о Ельцине

"You got to make good out of bad. That's all there is to make it with."
Robert Penn Warren "All the King’s Men".

Сегодня 31 год, как Россия приняла свою Декларацию о суверенитете и независимости. Я, честно говоря, так до сих пор и не знаю, что это означало на практике и от чего она стала независимой.

Особенно с учетом того, что Россия практически сразу после распада СССР провозгласила себя его правопреемницей. Поэтому к данному празднику я отношусь с легким недоумением: смысл его мне непонятен.

Но ровно 30 лет назад случилось другое, намного более понятное для меня и не менее важное для истории событие: первым президентом России с результатом 57% в первом туре был выбран Борис Николаевич Ельцин.

Как-то так случилось, что почти буквально сразу после этого, в августе, случился ГКЧП, Советский Союз развалился и Россия действительно стала свободной и независимой.

И поэтому для меня лично (не знаю как для остальных) избрание Ельцина президентом и является настоящей датой обретения Россией собственной государственности и поэтому - реальной независимости.

Именно в этот год, когда Ельцину исполнилось 60 лет (столько сколько мне сейчас), он встал у руля российского корабля и стоял на нем почти 10 лет. 10 очень сложных лет. Может быть самых сложных во второй половине 20-го века.

В нынешнем, 2021 году, ему бы исполнилось 90 лет... Итак. Накопилось слишком много совпадений: 30 лет, как избрали Ельцина президентом. Ему тогда было 60 лет и мне в этом году тоже исполнилось 60 лет. Мое воображение не могло пройти мимо такого количества круглых дат...

И я решил писать книгу о Ельцине. Но как только я написал первых несколько страниц, я понял, что это все ушедший жанр. Вся эта мемуаристика в режиме монолога.

Да и не по силам мне написать действительно честную книгу о настоящем Ельцине (которой он, безусловно, достоин) не свалившись при этом либо в апологетику, либо в очернительство. А просто написать макулатуру жэзээловского формата - мне не хочется...

И вот что я придумал. Давайте вместе писать книгу о Ельцине. Так и назовем её - "Живая книга о Ельцине". Живая в том смысле, что она будет интерактивной.

Я буду раз в месяц, здесь, на другом моем аккаунте Кох Альфред (https://www.facebook.com/koch.kokh.haus/) публиковать небольшую главу, посвященную Ельцину. В написании этих глав мне будут помогать разные люди: мои друзья, люди знавшие Ельцина, работавшие с ним и т.д. В том числе - и профессиональные историки.

Главы будут размещаться в хронологическом порядке. Комменты будут открыты. И вы, дорогие мои читатели, будете комментировать этот текст. Единственное, что я буду убирать, это мат и прочие вещи, которые могут привести к блокировке аккаунта. И, разумеется, я буду банить комменты не по теме размещаемого текста.

Отныне и до конца проекта (а он закончится декабрем 1999 года) на этом аккаунте будут публиковаться только главы нашей "Живой книге о Ельцине" и ваши комменты к ним. Прошу всех вас, мои дорогие читатели, участвовать в создании этой книги.

Итак, я публикую первую главу, которая так и называется "Ельцин. Начало (от ... и до 1985 года)."

Contents

Глава 1. Ельцин. Начало (от... и до 1985 года)

Глава 2. Ельцин. Москва

Глава 3. Ельцин. Падение с Олимпа

Глава 4. Ельцин. Оппозиция

Глава 5. Ельцин. Россия

Глава 6. Ельцин. Революция

Глава 7. Ельцин. Реформы

Глава 8. Ельцин. Противостояние

Глава 9. Ельцин. Власть.

Глава 1. Ельцин. Начало (от... и до 1985 года)

Всем известно, что первый президент России был непримиримым борцом с коррупцией и привилегиями партийной элиты, антикоммунистом, реформатором, восстановителем исторической правды и справедливости, соратником Сахарова, демократом, либералом и православным христианином.
Однако как, обладая таким набором качеств и убеждений, он умудрился сделать вполне успешную партийную карьеру при коммунистах? С таким набором качеств это было совершенно невозможно в то время. Разумнее предположить, что в начале его политической карьеры ничто не указывало на то, что в будущем он станет проводником именно этих идей.
Очевидно, что политические убеждения Бориса Николаевича Ельцина оформились далеко не сразу и менялись несколько раз — и не всегда настолько прямолинейно и последовательно, как он сам это описывал в воспоминаниях.
Интересно, когда же случился этот перелом? Когда произошло это превращение Савла в Павла? Когда он так радикально изменил свои убеждения, что стал тем, кем и вошёл в историю? И было ли это действительным перерождением прагматичного партийного функционера в пламенного борца за демократию и либеральные свободы? Или всё это было лишь мимикрией и попыткой оседлать социальный тренд эпохи и приспособить его для собственных властных амбиций?
Этот текст является попыткой ответить на этот вопрос. И мы были бы очень благодарны нашим читателям, если бы они прислали нам свои комментарии по этому вопросу. А мы, тем временем, продолжим.
Разумеется, политическая карьера Ельцина зависела далеко не только от его убеждений. Потрясающий успех её обусловлен был в первую очередь важнейшим талантом Бориса Николаевича — видеть основное направление изменений политической ситуации и уметь определить своё место в этих новых, изменившихся условиях.
Впрочем, в те времена, когда карьера Бориса Ельцина только начиналась (в 60-е годы) о собственно политической карьере говорить можно было лишь условно, поскольку пост в партийной иерархии только формально можно было назвать политическим. Ельцин (как и большинство других партийных функционеров) занимался обычной хозяйственной работой. Разумеется, периодически ему приходилось выступать на партийных собраниях и конференциях и произносить обычные тогда мантры про «неизбежную победу коммунизма», «происки американского империализма» и «ведущую и руководящую роль КПСС в нашей жизни» и так далее. Но поскольку это был к тому времени не более, чем ритуал, он, скорее всего, не особо вдумывался в смысл этих слов, а просто повторял их вслед за сотнями других ораторов, пользуясь темниками и цитатниками, которыми щедро снабжал партийных функционеров отдел пропаганды ЦК КПСС.
Впрочем, давайте по порядку. Итак, начало карьеры Бориса Ельцина было вполне обычным для неглупого и амбициозного человека крестьянского происхождения в послевоенной советской провинции.
Первым шагом был институт – Уральский политехнический в городе, в советские времена называвшемся Свердловском, а в ельцинские вновь ставшем Екатеринбургом. Пойдя по стопам отца, Ельцин получил строительную специальность, и очень долгое время его карьера была так или иначе связана со строительством.
Но формальное высшее образование, хотя и было важно для взлёта, не давало для него достаточных условий. А шансов быть замеченным в институте Ельцин, по всей видимости, не имел, хотя и старался – в общественной работе и в волейболе.
По советским меркам стартовые условия для карьеры у Ельцина были, прямо скажем, не блестящие: раскулаченный дед и репрессированный по печально знаменитой 58 статье отец. Но были и плюсы: он был русский, а это в негласной иерархии СССР было важным условием успешной карьеры. Особенно – партийной.
После получения диплома в 1955 году Ельцин отправился работать «по распределению». Любой выпускник советского ВУЗа, хотел он того или нет, обязан был отработать несколько лет там, куда его направит специальная вузовская комиссия. Разумеется, это только выглядело справедливым. В реальности качество распределения существенным образом зависело от связей и места в советской иерархии родителей студента. Чем выше было такое положение и связи, тем теплее было место, куда выпускника распределяли.
У Ельцина, очевидно, не было высокопоставленных родителей, поэтому он начал работать в свердловском строительном тресте с названием настолько длинным и скучным, что приводить его всерьёз выглядело бы издевательством над читателем.
Здесь, собственно, и началась ельцинская карьера, но в тот момент она ни в коей мере не давала оснований полагать, что речь могла идти о человеке, исповедовавшем демократические ценности, права человека, частную собственность и свободное предпринимательство.
Положение Ельцина росло постепенно: он последовательно становился мастером, начальником участка, прорабом, главным инженером и директором домостроительного комбината. Но такая линейная профессиональная карьера имела свои пределы, а должность директора комбината, очевидно, не соответствовала масштабу амбиций Ельцина. При этом для того, чтобы занять эту директорскую должность, уже нужно было соответствовать неким важным условиям.
Советский Союз назывался так потому, что в 1917 году захватившие власть большевики торжественно объявили: вся власть в России (а затем и в Союзе) принадлежит и будет принадлежать советам – от сельских до Верховного. Так было записано во всех советских конституциях, но, как часто случается и до сих пор, это было неправдой. Всей полнотой власти в стране обладала только и исключительно коммунистическая партия (КПСС). Для получения сколь-нибудь высокой должности (например, должности директора домостроительного комбината), непременно нужно было, во-первых, стать членом КПСС, а во-вторых, добиться от соответствующего партийного органа согласия на назначение на эту должность.
Ни в чём не повинное слово «номенклатура», означающее всего лишь «список», «поименование», в советское время приобрело совершенно особый смысл: это был список должностей, на которые назначали только с согласия того или иного уровня органов КПСС. Войти в номенклатуру – означало получить одну из этих должностей и, тем самым, открыть для себя возможность двигаться по служебной лестнице и выше. Только такой рост и был возможен в СССР, даже если речь шла не о партийной, а о советской, военной или профессиональной карьере.
Поэтому в 1961 году Ельцин вступил в КПСС. Означало ли это, что Ельцин был настоящим коммунистом? На этот вопрос невозможно ответить сколь-нибудь ясно. Коммунистическая идеология была обязательной для всех жителей Союза и его окрестностей – от Кремля до оленеводческого совхоза. Положение коммуниста, члена партии, означало вовсе не какие-либо особенно коммунистические убеждения, а всего лишь причисление к формальной элите СССР. Именно формальной: никаких специальных властных привилегий положение рядового коммуниста не давало хотя бы потому, что коммунистов этих было уже в то время больше восьми миллионов и становилось всё больше.
Но войти в настоящую элиту, в номенклатуру, можно было только через эту дверь. Если высшее образование было желательным для большой карьеры, то членство в партии – фактически обязательным. Только редкие ученые или деятели искусства могли добиться высоких результатов не вступая в КПСС. Да и то с большим трудом. Что же касается остальных, то путь наверх без партийного билета им был заказан. Но членство в КПСС было необходимым, но ещё не достаточным условием для успешной карьеры. Принципиально важным было оказаться замеченным, а после этого проявить необходимые для вхождения в номенклатуру качества.
Для того, что оказаться замеченным, нужно было проявить партийную активность. Дело это было хлопотное, но необходимое. По большей части оно заключалось в произнесении с нужной интонацией нужных идеологических заклинаний в нужном месте и в нужное время. При том, что заклинаниям этим свойственно было меняться (как, например, после разоблачения культа личности Сталина в 1956 году или после низложения Хрущёва «за волюнтаризм» в 1964), и эти изменения жизненно важно было учитывать.
Однако при всех изменениях основные коммунистические мантры оставались неизменными. Нужно было быть воинствующим атеистом, всячески высмеивать любую религию как отсталость и мракобесие. Нужно было утверждать, что СССР строит коммунизм, и он не за горами. Что в мире идет соревнование двух систем, и агрессивный Запад делает всё, чтобы победить в холодной войне с СССР. Что руководящая роль КПСС является благом для всего народа, и что всем своим успехам народ обязан этой партии. Что учение марксизма-ленинизма – единственно научное и единственно верное. Так же нужно было отрицать частную собственность, всячески превозносить плановую экономику и централизованное ценообразование и утверждать, что в СССР построена самая совершенная экономическая модель.
Можно с уверенностью сказать, что и молодой коммунист Борис Ельцин не избежал необходимости публичного повторения этих тезисов. И наверняка он это делал убежденно, четко артикулируя слова раскатистым баритоном и размахивая для убедительности своим пудовым кулаком.
Кроме этого, разумеется, следовало самым внимательным образом следить за карьерами руководителей (особенно в 1964 году), добиваясь расположения именно тех, кто формировал новую брежневскую элиту и потому был на взлёте. И не перепутать.
Партийная активность Ельцина началась ещё в хрущёвские времена и почти без провалов продолжилась в брежневские. Значит, Ельцин не перепутал. С 1963 года он последовательно участвовал в районной, городской и областной партийных конференциях, по всей видимости, произнося нужные заклинания с нужной интонацией. Тогда и началась главная линия его карьеры – партийная.
Ельцин стал членом сначала райкома (районного комитета), а в 1968 году и свердловского обкома (областного комитета) КПСС. Должности эти, хотя и не были слишком высокими, всё же означали, что в номенклатуру Борис Николаевич войти сумел. В обкоме Ельцин работал по специальности – он стал главой отдела строительства.
Здесь важно отметить, что по-настоящему его партийная карьера началась именно в 1968 году, то есть тогда, когда у всего остального человечества развеялись последние иллюзии относительно «прогрессивности социализма» в СССР: в этом году советские танки задушили Пражскую весну. Интересно, что бы сказал член Свердловского обкома КПСС Б.Н. Ельцин в 1968 году, если бы ему сказали, что через двадцать лет он будет обличать «звериную сущность коммунизма» в том числе и на примере советского вторжения в Чехословакию?
Так или иначе, но в то время будущий вождь российских демократов ещё никак не выказывал своей симпатии к идее не то, что «народного капитализма», но даже и «социализма с человеческим лицом».
В должности заведующего отделом строительства обкома партии будущий президент проработал семь лет без какого бы то ни было повышения. Сам Ельцин объяснял это своей прямотой и принципиальностью, из-за которых отношения его с коллегами и руководством всегда были натянутыми. Однако его начальник Яков Рябов использовал другие слова — грубость и резкость.
Весьма вероятно, что ещё одним важным обстоятельством торможения ельцинской карьеры стало его пьянство, которое уже в то время было заметно его коллегам. Однако вряд ли в тот момент кто-то всерьёз считал это проблемой для его дальнейшей карьеры. Во-первых, потому что молодой и могучий организм Ельцина наверняка легко справлялся с последствиями пьянки и сохранял высокую работоспособность, а во-вторых, в то время к этой «русской болезни» относились снисходительно и даже с некоторой симпатией: подумаешь, человек перебрал, ничего страшного, с кем не бывает...
Сам Рябов, сделавшись в 1971 году первым секретарём (то есть главой) свердловского обкома партии (а значит – первым человеком в области, подчинённым уже прямо высшему руководству), к Ельцину некоторое время присматривался, корректируя, по его собственным словам, его поведение. Рябова привлекли в Борисе Николаевиче его амбициозность, упорство и исполнительность. В то время как на пьянство можно было закрыть глаза (что косвенно свидетельствует о том, что в то время это не было ещё большой проблемой для Ельцина), а резкость и грубость в общении с коллегами – сгладить. Возможно, что и сам Ельцин внёс какие-то коррективы в своё поведение, и эта коррекция оказалась удачной.
В 1975 году Рябов сделал Ельцина секретарём обкома (то есть ввёл в руководство эти органом), поручив ему, помимо строительства, лесное хозяйство и соцкультбыт (то есть, в переводе, социальную, культурную и бытовую сферу). Со всем этим многообразием Ельцин, судя по всему, справлялся хорошо, во всяком случае Рябов остался им доволен. В особенности – его энергичностью и постепенно складывавшейся репутацией «крепкого хозяйственника».
Когда через год Рябов, как это называлось, пошёл на повышение и был взят на работу в Москву, в Центральный Комитет КПСС, на посту свердловского руководителя его сменил Ельцин.
Это «сменил» означало следующее. Формально первого секретаря обкома КПСС демократически избирала областная партийная конференция. Фактически же кандидата для избрания на конференции назначало высшее руководство партии и страны – Политбюро ЦК КПСС. Разумеется, при этом решающее слово в выборе преемника обычно имел сам идущий на повышение партийный чиновник, а Политбюро, как правило, соглашалось с его рекомендацией. Так, благодаря Рябову, о Ельцине узнали в Москве.
Ельцин к тому моменту еще не получил тех званий и должностей, которые прилагались к статусу первого секретаря обкома партии: он не был ни членом ЦК КПСС, ни депутатом Верховного совета СССР, ни даже вторым секретарём обкома. Но, конечно же, и членом ЦК и депутатом он вскоре станет. Что ясно показывало: Ельцин попал в самую элиту СССР и сомнений в его лояльности у партийного руководства в 1976 году не было никаких.
Помимо высоких постов и званий к должности первого секретаря обкома КПСС прилагались и те самые партийные привилегии, против которых Ельцин будет бороться во времена Перестройки.
Речь, разумеется, не идёт о буквальной коррупции, но дело в том, что каждой ступени номенклатурной лестницы были присвоены не только соответствующие ей полномочия, но и соответствующий материальный уровень. Для первого секретаря обкома это были лимузин «Чайка» с шофёром, большая квартира, комфортабельная загородная дача, специальный продовольственный распределитель, возможные загранпоездки, особая медицина и многое другое, недоступное простым смертным. И такое положение в то время ничуть не смущало Ельцина, и нет никаких свидетельств тому, что он чувствовал какое-то неудобство от такой вопиющей социальной несправедливости.
Но привилегиям этим нужно было соответствовать. Прежде всего – упорным и эффективным трудом руководителя, причём таким, чтобы труд этот был замечен в Москве. И Ельцин старался. Его патрон Яков Рябов говорил о нем: «Так получилось, что несколько моих друзей учились вместе с Ельциным. Я решил спросить их мнение о нём. Они говорили, что он властолюбив, амбициозен, что ради карьеры готов переступить даже через родную мать. «А если ему дать задание?» — спрашиваю. Они говорят: «Любое задание начальства он разобьётся в лепёшку, но выполнит».
И он выполнял. Так, в 1977 году он выполнил двухгодичной давности решение Политбюро о сносе Ипатьевского дома – места расстрела последнего императора и его семьи в 1918 году (удивительно, отчего этого не сделали раньше).
Но при этом, став первым секретарём обкома партии, Ельцин выбрал для себя особый стиль правления и особый образ руководителя. Эти стиль и образ не им были, разумеется, придуманы и не являли собой ничего принципиально нового для советской номенклатуры. Но они были слишком трудозатратны и хлопотны для большинства партийной элиты, поэтому Ельцин явственно выделялся на фоне этого большинства.
Эти стиль и образ имели две взаимосвязанные стороны.
Первая из них – позиция «суров-но-справедлив», восходящая к сакральной в российской истории фигуре Петра I и возникавшая (как в имперское, так и в советское время) с неизбывной периодичностью, и в центральной, и в местной власти, вплоть до сталинских «солдат партии» на высоких постах. Позиция эта подразумевала отдачу всего себя делу (будь то повышение обороноспособности, защита православия-самодержавия-народности, построение социализма в одной стране или борьба с коррупцией).
Таким делом для Ельцина стали победы Свердловской области и её предприятий во всевозможных социалистических соревнованиях с другими областями и предприятиями, за что область, заводы и сам первый секретарь получали ордена, медали и переходящие красные знамёна. К делу этому Ельцин подошёл с большим энтузиазмом. Работая (как сам он пишет) по 12 часов в день, он вникал во все подробности – от выполнения плана Уралмашем до повышения удоя в отдалённом колхозе (известен случай, когда Ельцин лично выгребал навоз из коровника, взяв себе в помощники местных руководителей, – очевидно, в качестве воспитательной меры). А отдавая делу всего себя, он мог требовать того же и от подчинённых. Любые их нарушения или злоупотребления (от строительства дачи до слишком частых перекуров) влекли за собой быстрое и суровое наказание: увольнения, исключения из партии и, в любом случае, устрашавшую начальственную выволочку. Так же бдительно, как и за выполнением своих хозяйственных поручений, Ельцин (как и положено первому секретарю) следил за идеологической чистотой в области, сурово пресекая любые сомнительные с точки зрения советской идеи темы в печати, кино, на радио и телевидении.
Особое внимание Ельцина привлекали дела, связанные с его специальностью – строительством. Что тоже вполне укладывалось в позицию «суров-но-справедлив» и соответствовало главному делу первого секретаря. Рукотворных памятников ельцинскому правлению в Свердловске и области осталось множество – театры, дворец культуры, музей, цирк, дом кино, дом печати, дом политического просвещения, дом молодёжи, дом шахмат, дорога из Свердловска в Североуральск. В области началось активное строительство жилья для рабочих (и переселение их в это жильё из бараков) и «молодёжных жилых комплексов» (по особой комсомольской программе). Началось даже строительство метрополитена, разрешения на это строительство Ельцин добился в Политбюро (для того, чтобы трудящимся Уралмаша, как он выразился, «возвращаться домой с первомайских и октябрьских демонстраций на метро»). Впрочем, открытия метро в Свердловске он так и не дождался – строительство началось в 1980 году, но открылись первые станции только в 1991. Самым же заметным памятником стало новое здание свердловского обкома КПСС – возвышающаяся над окрестными домами двадцатитрёхэтажная башня, прозванная горожанами «член партии», – не только самое высокое здание в городе, но и самое высокое здание обкома во всём СССР.
Впрочем, нужно помнить, что всё это масштабное строительство, как и другие дела Ельцина, вовсе не были его произвольными автономными начинаниями. Все сколь-нибудь важные решения принимались в Москве, откуда шло и финансирование этих решений, и контроль за их выполнением. Главной задачей руководителя было добиться принятия решения в ЦК партии (или даже в Политбюро) и организовать его реализацию.
Вторая сторона особых стиля и образа Ельцина как главы свердловского обкома также не была особенно новой и неожиданной, но вызывала гораздо большее недоумение в Москве, чем первая. Это была особая публичность, то, что называлось «близостью к народу».
Советский Союз не был демократическим государством, вся власть безраздельно принадлежала руководству КПСС, пропагандистская система неустанно обличала и осуждала «буржуазную демократию» Запада. Но при этом идеалом и центром официальной идеологии была именно демократия – советская. Хотя с точки зрения политической эта демократия (власть советов) представляла собой прямую ложь, наивысшей ценностью для этой идеологии был советский народ, герой и труженик. Все дела, совершавшиеся в СССР, так или иначе провозглашались ориентированными на этот народ и на его благо. Конечно, советский народ был в этом случае только абстракцией, не имея ни лица, ни воли (воля формировалась в Политбюро). Но формально он состоял из людей, по большей части из честных тружеников – рабочих и крестьян.
К ним и обращался Ельцин, вызвав недоумение в Москве. В отличие от большинства областных или республиканских руководителей, он стал фигурой намного более публичной, чем это требовалось от первого секретаря обкома. Ельцин выступал на заводах, общался с работниками колхозов. В специальном телеобращении он призвал жителей области помочь с уборкой картофеля (а достаточно было бы разнарядки по предприятиям). С мая 1982 года он стал устраивать публичные встречи для ответов на прямые вопросы с представителями разных профессий, причём начал с самой неудобной аудитории – со студентов и преподавателей вузов области. Уже после смерти Брежнева, в декабре 1982 года он час с небольшим отвечал на вопросы в прямом эфире местного телевидения. Вопросы, правда, отбирали перед этим несколько месяцев.
То есть Ельцин вышел в народ. Хотя такая позиция не могла осуждаться наверху прямо, потому что вполне соответствовала партийному идеалу «близости к народу», она была весьма необычна для эпохи Застоя. Партийное руководство всех уровней давно превратилось в элиту почти исключительно кабинетную и замкнутую не только от неконтролируемого обновления, но и от возможных неожиданностей общения с народом (иначе, как в письмах с мест в газеты и в формальных отчётах на съездах и заседаниях).
Ельцин же вышел не к тому народу, который гордо шествовал к коммунизму на советских плакатах, а к живым людям. И люди эти вполне оценили такие жесты, будучи совсем не избалованными непосредственным общением с руководством. Относительно молодой, говоривший без бумажки, отвечавший на вопросы (даже и неудобные – о бытовых проблемах в области), требовательный и суровый к другим начальникам и полный энергии первый секретарь немедленно получил большую популярность. И сам же её оценил. Видимо, с этого времени Ельцин почувствовал вкус к публичности, которая теперь навсегда стала его коньком, которая выгодно отличала его от московской геронтократии и которая в будущем во многом обеспечит ему президентское кресло. Ельцин становился харизматиком (что неудивительно при позиции близости к народу на посту главы области), но пока только областного значения.
Но для дальнейшей карьеры мало было одних только харизмы, энергии и суровости, одного сколь угодно самоотверженного труда.
Кроме всего этого нужно было иметь, с одной стороны, вполне определённые личные качества – рабоче-крестьянскую простоту, идеологическую непогрешимость, незапятнанный моральный облик (довольно, впрочем, свободный – неумеренное пьянство, к которому склонен был Ельцин, большим грехом не считалось; зато предметом гордости первого секретаря было полное исключение из его лексикона мата).
А с другой стороны (и это, видимо, было главным и обязательным для карьеры свойством), нужно было умение оперативно ориентироваться в раскладе номенклатурных сил, умение заводить нужные знакомства, находить нужные покровительства и соответствовать ожиданиям покровителей. Всем эти качествам Ельцин вполне соответствовал.
Самое полезное из знакомств Ельцин завёл среди коллег – первых секретарей обкомов, причём давних и проверенных. Ещё с 1965 года томский обком партии возглавлял Егор Кузьмич Лигачёв, начавший подавать большие карьерные надежды после смерти Брежнева. Настолько большие, что в 1983 году новый генсек (генеральный секретарь ЦК КПСС, то есть совершенно всевластный правитель СССР) Андропов взял его в Москву для работы в ЦК партии. Именно Лигачёв и рекомендовал впоследствии перевести крепкого хозяйственника Ельцина, хорошо зарекомендовавшего себя в Свердловске, в Москву.
Будучи первым секретарём Свердловского обкома КПСС, Ельцин получал и все положенные для столь высокого поста дополнительные звания и должности, облегчившие его дальнейший путь в Москве. По линии советов: в 1978 году он стал депутатом Верховного Совета СССР, формально высшего государственного органа страны, ничего, впрочем, не решавшего. По линии партийной: на XXVI съезда КПСС в 1981 году он был избран в её Центральный Комитет, как и положено было первым секретарям обкомов. Наконец, даже по линии военной: не служивший в армии из-за отсутствия трёх пальцев Ельцин сделался полковником запаса.
Но продолжиться карьера Ельцина могла только в Москве, в Центральном Комитете КПСС.

Глава 2. Ельцин. Москва

В 1985 году начался отсчёт новой истории не только СССР, но и всего мира. Правда, это мы сейчас так хорошо всё понимаем. А тогда о чем-то таком нельзя было даже помыслить, настолько железобетонным и нерушимым казался Советский Союз.
Уже потом, задним числом, нам рассказали, что он был обречен. Что Рейган загнал его в неподъемную гонку вооружений, что вторжение в Афганистан высосало последние соки, а падение цен на нефть окончательно добило его экономику. Что сельское хозяйство после сталинской коллективизации и хрущевских авантюр, несмотря на все усилия, окончательно легло, и импорт зерна стал критически важен для выживания страны.
Но в тот момент не только внутри страны, но и за ее пределами никто не мог себе даже представить, что не пройдет и шести лет, как Советский Союз развалится, а его экономика будет лежать в руинах. (В 1989 году ЦРУ подготовило секретный доклад президенту США, в котором утверждало, что на горизонте двадцати лет оно не видит никаких серьезных проблем для существования СССР).
А в начале 1985 года в Москве доживал последние дни уже третий за три года генсек. Это был старый бюрократ из брежневского окружения Константин Устинович Черненко. Как всякий партийный функционер, начинавший свою карьеру еще при Сталине, Черненко был абсолютным коммунистическим ортодоксом и чрезвычайно осторожным бюрократом.
Кроме того, к моменту восхождения на властный Олимп он был глубоко больным человеком и в отведенный ему судьбой недолгий срок правил страной, как тогда говорили злые языки, «не приходя в сознание».
Его предшественник – бывший шеф КГБ Юрий Владимирович Андропов – слыл человеком с большим, чем у Черненко, кругозором, но даже у него не было понимания того, что стране нужны были радикальные реформы, поскольку она находилась в экономическом и идеологическом тупике.
Все разговоры о реформах не шли дальше изучения опыта венгерского «гуляшного социализма», да и этот опыт обсуждался как невероятно смелое новаторство на уровне крамолы…
Так или иначе, но сначала вокруг Андропова, а потом, по наследству, вокруг Черненко сформировалась группа относительно молодых партийных функционеров, которые начали осторожно обсуждать возможные реформы в СССР, которые тогда стыдливо назывались «совершенствованием хозяйственного механизма».
Эта группа включала в себя высокопоставленных работников аппарата ЦК КПСС (включая уровень секретарей ЦК) и состояла в основном из выходцев из регионов. Большинство из них были в прошлом (так же, как и Б.Н.Ельцин) первыми секретарями обкомов или крайкомов партии (например, М.С.Горбачев или Е.Л.Лигачев), а некоторые – директорами крупных предприятий (Н.И.Рыжков или В.И.Долгих).
В нашу задачу не входит анализировать все интриги и альянсы, которые складывались в высшем руководстве СССР в середине 80-х. Тем более, что наш герой, Борис Ельцин, в то время всё ещё находился в Свердловске и к этим интригам не имел практически никакого отношения.
10 марта 1985 года умер, провожаемый злыми анекдотами, старый и немощный Константин Устинович Черненко, а уже 11 марта молодой, симпатичный и бодрый Михаил Сергеевич Горбачев был избран генеральным секретарем ЦК КПСС.
Новый генеральный секретарь мало походил на своих предшественников – он был живым, в отличие от обычных для того времени монументальных кабинетных старцев во власти. Проявилась эта живость сразу же, и вовсе не только в выступлениях не по бумажке (с живыми речевыми ошибками) и в очевидной даже с телеэкрана энергии нового правителя СССР.
Горбачёв, как и Ельцин в Свердловске, вышел к народу, – в самом буквальном смысле: например, уже во время визита в Ленинград в мае он оказался окружённым толпой случайных людей на улице и говорил с ними живо и свободно. На просьбу «быть ближе к народу», он даже не смог развести руками, так близко стояли к нему люди: «Куда уж ближе!». (я, кстати, присутствовал на этой встрече: просто шел мимо Площади Восстания, где он в этот момент остановился – АК).
Во время этого же визита (хотя уже и не на площади) Горбачёв произнёс важные слова: «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться». Тем самым он не только породил само понятие «Перестройки», но, главное, дал понять людям, что у него есть воля к переменам, и он осознает их необходимость.
Сейчас это может показаться детской игрой в слова, а тогда, на фоне старой концепции «развитого социализма» (при котором всё было априори намного лучше, чем на «капиталистическом» Западе, и поэтому нет необходимости ни в каких реформах, а нужно лишь «дальнейшее совершенствование»), это «перестраиваться» прозвучало весьма радикально.
И так же, как с нарастающей скоростью начались перемены в жизни Советского Союза, они начались и в судьбе Бориса Николаевича Ельцина. И никто тогда, в 1985 году, не мог и предположить, куда эти перемены заведут как страну, так и нашего энергичного, нахрапистого партийного функционера.
Разговоры о переводе Ельцина в Москву начались ещё при Андропове. В 1983 году Андропов вызвал к себе недавно назначенного начальником орготдела ЦК КПСС Лигачева и послал его в Свердловск, «посмотреть» Ельцина. Андропов уже тогда присматривался к нему. Лигачёв знал Ельцина ещё по своей работе первым секретарем Томского обкома партии и с удовольствием съездил к бывшему коллеге.
Вернувшись, он дал ему самые лестные оценки и как организатору и как «настоящему коммунисту». Так что если мы ищем момент, когда Борис Николаевич начал свою метаморфозу, и из твердокаменного коммуниста превратился в пламенного демократа, то в 1983 году такой момент ещё не наступил…
Однако вскоре, 9 февраля 1984 года, Андропов умер, и идея забрать Ельцина в Москву сама собой отложилась больше чем на год. К ней вернулись практически сразу после назначения генсеком Горбачёва. Новый цезарь был сравнительно молод, энергичен и хотел сформировать взамен старой, ещё фактически брежневской, свою новую команду из таких же как он – молодых и энергичных, но при этом уже имеющих управленческий опыт, – кадров. К тому же, он, по всей вероятности, рассчитывал, что, будучи провинциалами, эти его выдвиженцы не будут иметь никаких связей в Москве и будут ему преданы, во-первых, из чувства благодарности, а во-вторых, из солидарности в противостоянии старым бюрократам.
Вот как описывает Ельцина сам М.С. Горбачёв в свойственной ему «рваной» манере:
«…ведь когда я Ельцина узнал, здоровье же у него было как у бугая. И он его, вообще говоря, профукал… Я знал про его алкогольные проблемы… Я знал этот его фокус. И, когда начали его предлагать, сказал: «Я знаю его, у меня есть сомнения». Но не стал рассказывать детали, в чем сомнения.
Так Борис страшно обиделся, он очень властный, замашки авантюриста, в нем такая смесь, такой коктейль! Он может быть в компании рубахой-парнем, в этом он вообще герой…
Я как-то обращаю внимание: вдруг он в разгар сессии в Большом Кремлевском дворце встает и уходит. […] Я говорю: «А что это, плохо с ним?» А ребята, кто знал, говорят: «Михаил Сергеевич, да он вообще всю ночь пьянствовал, к утру только очухался». Ну ладно…
Так вот когда все это, Николай Иванович Рыжков сказал: «Михаил Сергеевич, ну не берите вы его, не берите, горя наберетесь с ним!» А он директором «Уралмаша» в Свердловске работал, он его хорошо знал! Да… И я на этом остановился…
Но Егор Кузьмич его проталкивает. Он говорит: «Михаил Сергеевич, можно мне поехать? Все эти разговоры, те-те-те…». А он чувствовал, что своего брата надо защищать: Егор хоть и не пьяница, но характер такой же, как у Бориса, так сказать… Авторитарность.
Егор говорит: «Я поеду?» – «Ну поезжай». Поехал туда, ездил, беседовал, не дождался даже возвращения, по телефону начал звонить мне: «Михаил Сергеевич, человек что надо. Наш человек». Он отвечал у меня за кадры. Еще мы с Андроповым ставили его на эти дела.
Борис считал, что я, во-первых, его унизил. Потому что свердловская организация – это не то, что засратая аграрная какая-то ставропольская. Это могучая… Как там назвал поэт Урал? Хребет России? Такой край. Ну вот. «А он меня заведующим отделом! Это специально – чтобы опустить». И это его мучило. Рабочий…».
Вот как описывает ситуацию сам «автор идеи», Егор Кузьмич Лигачёв:
«…Я посетил Свердловск (январь 1984 года), принял участие в областной партконференции, побывал с Борисом Николаевичем в трудовых коллективах; не скрою, меня привлекли в Ельцине живость общения с людьми, энергия и решительность, было заметно, что многие относятся к нему уважительно. К сожалению, впоследствии энергия оказалась разрушительной, решительность — ставкой на силу, граничащую с жестокостью, а общение с людьми вылилось в голый популизм».
Впоследствии Лигачёв не раз говорил, что идея пригласить Ельцина на работу в ЦК принадлежала действительно ему. Однако он утверждал, что предлагал его только на должность заведующего отделом строительства ЦК КПСС, а вся дальнейшая его карьера – секретарь ЦК, первый секретарь Московского городского комитета партии и кандидат в члены Политбюро – всё это было делом рук уже самого Горбачёва. Горбачёв, мол, был очарован энергией и исполнительностью нового завотделом и решил, что в лице Ельцина он имеет надежного коллегу, поэтому смело начал двигать его наверх…
А вот как свой перевод в Москву описывает сам Борис Николаевич Ельцин:
«… Третьего апреля 1985 года на бюро Свердловского обкома партии сидели и бурно обсуждали проблемы, связанные с посевной кампанией в области…
Не предполагал я, что именно в этот вечер мысли мои будут совсем в другом месте. В машине раздался телефонный звонок из Москвы. "Вас соединяют с кандидатом в члены Политбюро, секретарем ЦК товарищем Долгих". Владимир Иванович поздоровался, спросил для вежливости, как дела, а затем сказал, что ему поручило Политбюро сделать мне предложение переехать работать в Москву, в Центральный Комитет партии заведующим отделом строительства. Подумав буквально секунду-две, я сказал - нет, не согласен.
Про себя подумал о том, о чем ему не сказал, - здесь я родился, здесь жил, учился, работал. Работа нравится, хоть и маленькие сдвиги, но есть. А главное - налажены контакты с людьми, крепкие, полноценные, которые строились не один год. А поскольку я привык работать среди людей, начинать все заново, не закончив дела здесь, я посчитал невозможным.
Была и еще одна причина отказа. В тот момент я себе в этом отчет не дал, но, видимо, где-то в подсознании мысль засела, что члена ЦК, первого секретаря обкома со стажем девять с половиной лет - и на заведующего отделом строительства ЦК - это как-то не очень логично.
Я уже говорил: Свердловская область - на третьем месте по производству в стране, и первый секретарь обкома партии, имеющий уникальный опыт и знания, мог бы быть использован более эффективно. Да и по традиции так было: первый секретарь обкома партии Кириленко стал секретарем ЦК, Рябов - секретарем ЦК, а меня назначают завотделом. В общем, на его достаточно веские аргументы я сказал: не согласен. На этом разговор закончился.
А дальше, конечно, провел в размышлениях о своей дальнейшей судьбе всю ночь, зная, что этим звонком дело не кончится. Так и случилось. На следующий день позвонил член Политбюро, секретарь ЦК Лигачёв. Уже зная о предварительном разговоре с Долгих, он повел себя более напористо. Тем не менее я все время отказывался, говорил, что мне необходимо быть здесь, что область уникальная, огромная, почти пять миллионов жителей, много проблем, которые еще не решил, - нет, я не могу.
Ну, и тогда Лигачёв использовал беспроигрышный аргумент, повел речь о партийной дисциплине: Политбюро решило, и я, как коммунист, обязан подчиниться и ехать в столицу. Мне ничего не оставалось, как сказать: "Ну, что ж, тогда еду", - и двенадцатого апреля я приступил к работе в Москве…»
Мы отдаём себе отчет в том, что все мемуары субъективны. Но что общего у всех этих воспоминаний?
Во-первых, все участники этих событий признают, что у Ельцина были несомненные достоинства: энергия, способность добиваться поставленных целей, честолюбие. Он был квалифицированным строителем и хорошим управленцем, обладал харизмой и не боялся «идти в народ». Однако были и недостатки: амбициозность, грубость, плохо скрываемый карьеризм. И уже начали появляться вопросы по поводу его пьянства. Пока это ещё не сильно влияло на его карьеру, но уже обсуждалось вслух и, значит, становилось всё заметнее…
И все (включая самого Ельцина) сходятся на том, что он не воспринял свой перевод в Москву как новый виток карьеры, посчитал свой новый пост недостаточно высоким для себя и, вопреки ожиданиям Горбачева, не стал считать себя обязанным генсеку за своё возвышение.
К тому же Ельцин всегда с гордостью говорил, что с самого начала его партийной карьеры он никогда не был заместителем кого бы то ни было, то есть не был подчинённым в том заведении, в котором работал. Отдел же строительства ЦК не был самостоятельным учреждением и включался в строгую иерархию со своими начальниками. Это, по его собственным словам, ужасно тяготило Ельцина.
Разумеется, этот ельцинский пассаж нельзя воспринимать буквально. Конечно же, как у начальника отдела строительства обкома партии у него были непосредственные начальники: и секретарь обкома по строительству и первый секретарь. Даже когда он работал уже первым секретарем обкома у него было начальство в ЦК КПСС. Никогда не было так, чтобы он был абсолютно автономен и не имел над собой никого сверху. Но это его утверждение вполне характеризует его самого. Это скорее очень характерное для Ельцина восприятие им самого себя, чем описание реальной ситуации.
Важно отметить, что, когда Ельцина ещё только «сватали» в Москву, ему прозрачно намекали, что на должности завотделом строительства ЦК КПСС он не засидится, и на него у руководства (в данном случае – у Горбачёва и Лигачёва) большие планы. Нужно лишь продемонстрировать лояльность и рвение. По всей видимости, Ельцин это продемонстрировал во впечатляющих масштабах, и карьера его в Москве оказалась довольно стремительной.
Уже в июне 1985 года на заседании Политбюро ЦК, где обсуждались новые кадровые перестановки в высшей власти, Ельцин получил, наконец, долгожданный пост секретаря ЦК (по вопросам строительства), оставшись при этом завотделом. Таким образом Ельцин вошёл в высшую партийную элиту, и до самых верхов оставалось уже совсем чуть-чуть.
Следующая крупная должность будущего вождя демократии опять была для него, как пишет он сам, «полной неожиданностью». Впрочем, судя по его мемуарам, всякое новое назначение он воспринимал как «полную неожиданность», и в этом его кокетстве тоже больше особенностей ельцинского мировосприятия, чем объективного описания ситуации.
Читая его собственные мемуары, мы всякий раз натыкаемся на один и тот же период: меня «неожиданно» назначили, я «долго отказывался», но потом меня всё-таки «заставили», потом я «весь отдался работе», ни о чем кроме вверенного дела не думал, работал по двадцать часов.
И в этот раз, по уже сложившемуся обыкновению, он (по его же собственным словам) опять «попытался» уклониться от нового назначения, но в который раз «вынужден был подчиниться партийной дисциплине».
Впрочем, другие (в том числе и чиновник, которого он сменил, то есть, Виктор Васильевич Гришин) совершенно уверены, что перевод Ельцина в Москву изначально имел основной своей целью назначение уральца именно на должность первого секретаря Московского городского комитета КПСС.
Почему же Ельцин из раза в раз так упорно пытается убедить окружающих в том, что ему очередное повышение было ни к чему, и он с удовольствием продолжил бы работу на прежнем месте? И что он на него соглашался под нажимом, в качестве одолжения тем, кто на этом его назначении настаивал?
Ведь все сторонние наблюдатели (как сторонники, так и противники Ельцина) в одни голос описывают его как человека энергичного, крайне амбициозного и честолюбивого. И разумеется, карьера для такого человека имела важное значение. Впрочем, мы это и сами знаем по его дальнейшим шагам. Это вовсе не является секретом.
Нам кажется, что объяснение этого парадокса кроется в том, что Ельцин очень не любил быть обязанным кому-либо. Его угнетало ощущение того, что он зависим от определенных людей. Что он должен испытывать благодарность, быть лояльным, что он член (но не лидер) команды, а значит ограничен в своих личных манёврах.
Люди, которым он чем-либо был обязан в своей судьбе, всегда невольно вызывали его раздражение и неприязнь. И выработанная им с годами метода в том и заключалась, чтобы в нужный момент сказать: а я тебя не просил меня двигать! Ты сам меня уговаривал! Мне это не надо было! Это не ты, а я тебе одолжение сделал!
Впоследствии мы увидим, как из раза в раз повторяется одна и та же ситуация, и всякий раз Ельцин одинаково реагирует на людей, которые его выдвинули, его выручили, ему помогли и т.д. И как всегда одинаково для этих людей такое взаимодействие с Ельциным заканчивалось…
Но в то время о таких тонких материях никто не задумывался. Новое руководство страны было занято более важными вещами: оно укрепляло свою власть. Сделавшись генеральным секретарём, Горбачёв начал последовательно убирать (отправлять на пенсию по состоянию здоровья) прежнее брежневское руководство, заменяя его своими людьми. Такая пенсия оказалась совершенной неизбежностью и для Виктора Васильевича Гришина, ещё с 1967 года занимавшего принципиально важный в партийной иерархии пост – первого секретаря Московского городского комитета КПСС.
Перестановка совершилась в декабре 1985 года. Гришин был освобождён от должности (а в феврале 1986 года и вовсе отправлен на пенсию), а новым главой московской партийной организации стал Ельцин.
Здесь может возникнуть недоумение. В Свердловске Ельцин был первым секретарём областного комитета, в Москве же – только городского. Но понижения в должности не было, напротив: Москва была особым городом, выпадавшим из республиканско-областной иерархии. Поэтому даже формально московский партийный руководитель был приравнен к руководителям областным.
А неформально московский пост открывал огромные перспективы: с одной стороны, руководством столицей, в которой располагались самые верхи власти, с другой – возможностью в эти верхи войти: по традиции (как и Гришин до него) Ельцин мог рассчитывать стать членом Политбюро.
Назначение это, впрочем, вызывало сомнения. Вот как описывает обсуждение кандидатуры Ельцина хорошо его знавший земляк, бывший директор Уралмаша, Николай Иванович Рыжков (в тот момент – секретарь ЦК КПСС, а в будущем – премьер-министр):
«… Дело было так. Как-то вечером сижу у себя в кабинете на Старой площади. Звонит Горбачев. Говорит, если не занят, зайди. Ну, наши кабинеты в одном коридоре. Пришел — он сидит с Лигачевым. Спрашивает, как я отношусь к тому, чтобы на Москву вместо Гришина поставить Ельцина.
Я чуть не упал. Вы что, серьезно, говорю? Вы, что, его еще не раскусили — ему только гвозди кувалдой в бетон забивать. А это все-таки Москва, культурный город. Считаю это ошибкой. К тому же он сильно пьет — вы же его не на председателя колхоза рекомендуете.
Лигачев спрашивает: что, больше Рябова пьет? Тут я разозлился. Спрашиваю: помните, его с совещания по экономике двое под руки выводили? Лигачев на это говорит: «Ну, так это он две ночи не спал — готовился, устал». Ну да, устал, говорю, это к нему земляки приехали, и они с вечера до пяти утра гуляли. В общем, вы меня можете не слушать, но я вас предупреждаю: придет время, и он вас так подведет, что будете локти кусать.
А на Политбюро я буду молчать. Делайте, что хотите. Потом Горбачев признался, что я их предупреждал, а они меня не послушали. Когда многие поняли, каков Ельцин на самом деле, были предложения послать его послом куда-нибудь. Но это уже без меня. После того, как у меня случился инфаркт, Горбачев отправил меня на пенсию.
Дело в том, что Ельцин же мой земляк. Знакомы еще с 1969 года. Он строил панельные дома в центре Свердловска, а я руководил «Уралмашем» на отшибе. Мы с ним никак не соприкасались — у нас свои строители были. […]
Сначала он вел себя скромно. А потом, когда Якова Петровича Рябова, первого секретаря Свердловского обкома, перевели в Москву, в ЦК, Ельцин занял его кресло и сразу же стал пить. Эта его слабость не была секретом. Например, Владимир Иванович Долгих обращал на это внимание Лигачева, когда тот хотел Ельцина в Москву перевести, не рекомендовал это делать. Ельцин, когда напьется, глупо выглядел, становился самовлюбленным. Мог кого угодно грубо оскорбить. И тоже страдал амбициями — рассчитывал не просто в Москву, а сразу секретарем ЦК. Не строитель он был, а по характеру — разрушитель. Создавать что-либо был не способен…»
Так или иначе, но решение было принято…
Так начался новый этап карьеры Ельцина – на этот раз соратника Горбачёва и активнейшего деятеля Перестройки на самом ключевом её участке – в столице.
Своё правление новый градоначальник начал с крайне жёсткой критики гришинского руководства, получив на то полную свободу действий от Лигачёва. Главными направлениями этой критики стали не только бездеятельность и неэффективность прежней власти, но и её привилегии, злоупотребления и даже прямая коррупция.
Важным при этом было то обстоятельство, что эта нараставшая критика звучала не только в самом горкоме и даже не только в Политбюро, но и на открытых собраниях и даже в прессе. Непривычные к подобным разоблачениям москвичи с удивлением читали в официальных газетах о том, о чём раньше лишь шёпотом говорили на кухнях, и узнавали приметы того, что будет названо «Застоем».
Да и сам Ельцин делал в своей критике всё более масштабные обобщения о партийных привилегиях и несправедливости уже всей брежневской элиты. От этого новый градоначальник сразу получил широкую известность и популярность непримиримого борца с привилегиями, хотя от положенного ему теперь по должности лимузина ЗИЛ («членовоз») отказываться и не думал.
Из критики прежнего руководства логично вытекали и чрезвычайно масштабные кадровые чистки. На новом посту Ельцин зарекомендовал себя «новой метлой», безжалостно отправляя на пенсии подчинённых ему теперь московских партийных чиновников. Дело доходило не только до инфарктов.
Например, первого секретаря Киевского райкома партии А.П.Коровицына, Ельцин снял со строгим выговором в июле 1986 года. После этого Коровицын выбросился с седьмого этажа и разбился насмерть. Такая же история повторилась и с первым секретарем Перовского райкома партии А.П.Аверченковым. С той только разницей, что тот, прыгнув с четвёртого этажа, выжил, оставшись калекой…
Разумеется, Ельцин решительно отказался принять это на свой счет: "...И вдруг, совершенно неожиданно, такой страшный поворот. Кто-то ему позвонил, и он выбросился из окна. Позже, когда меня принялись травить, этот трагический случай кое-кто попытался использовать в своих целях, заявив, что этот человек покончил с собой из-за того, что я снял его с должности первого секретаря райкома... Это была абсолютная ложь."
А так как московский горком был наиглавнейшей властной структурой в столице и контролировал все остальные, то чистки начались и в этих остальных: в Моссовете, на заводах, в торговых и коммунальных предприятиях, в газете «Московская правда».
Этими критикой и чистками Ельцин удачно попал в основное русло начала Перестройки. Это было замечено и вознаграждено. На XXVII съезде КПСС в феврале-марте 1986 года честный коммунист и непримиримый борец с привилегиями Б.Н.Ельцин поднялся на предпоследнюю ступень высшей элиты СССР – стал кандидатом в члены Политбюро ЦК.
Но учитывая, что русло Перестройки менялось довольно стремительно, Ельцину нужно было в нём удержаться. Поначалу это было нетрудно. Предложенный Горбачёвым новый стиль советского руководства, стиль близости к народу (подтверждённый с 1986 года лозунгом демократизации), был хорошо знаком новому первому секретарю МГК ещё по Свердловску.
Фактически, Ельцин разыгрывал свою старую неубиваемую карту: с одной стороны, он был суров к подчинённым ему чиновникам, боролся со злоупотреблениями и коррупцией, а с другой – был близок к народу.
Вопреки ожиданиям, Ельцин на новой должности не начал никакого большого строительства. Хотя партия на повестку дня и поставила задачу обеспечить к 2000 году каждую советскую семью отдельной квартирой или домом. Казалось бы ты – строитель, тебе и карты в руки! Но нет, в этот раз он предпочел заниматься другими вещами.
Также не требовалось на новом посту и посещения колхозов (за отсутствием оных), поэтому Ельцин сосредоточился на повышении уровня жизни горожан и на борьбе со злоупотреблениями: он лично посещал магазины и торговые склады, проверяя наличие тех или иных, всё чаще оказывавшихся в дефиците товаров. (Впрочем, до него это отлично проделывал и Гришин, хотя в прессе такие посещения не освещались, в отличие от ельцинских).
Он лично тестировал работу общественного транспорта. Хотя, по словам Горбачёва, входил в троллейбус только на одну остановку, а после – снова пересаживался в лимузин (только ради того, чтобы продемонстрировать свою демократичность). Он решительно запретил сносить исторические здания (какой контраст с историей сноса Ипатьевского дома в Свердловске!). Он посещал предприятия города и беседовал с рабочими. Он бывал на колхозных рынках и в кинотеатрах. И, конечно же, он часто давал интервью.
От этого популярность первого секретаря росла так, что постепенно начала вызывать вопросы. Поставленный Ельциным главным редактором «Московской правды» Михаил Никифорович Полторанин вспоминает слова Горбачёва: «Ты чего, Борис, не работаешь? У тебя пашут ребята, а ты занимаешься популизмом». Впрочем, сам Ельцин пишет именно о своей неустанной работе с восьми утра и до полуночи.
Перестройка между тем, раз начавшись, уже не могла остановиться. Она становилась всё радикальнее и рождала всё более сложные проблемы. Некоторые из них коснулись Москвы и её руководителя лишь косвенно, некоторые же – прямо, тем более что часть из них здесь и появилась.
Первая из таких сложных проблем – экономическая. Провозглашённое ещё в 1985 году Горбачёвым ускорение научно-технического прогресса оказалось припаркой для мёртвого. Централизованная плановая экономика СССР всё больше показывала свою нежизнеспособность как на макроуровне, так и на уровне снабжения населения – не только ширпотребом, но и продуктами питания. Несмотря на проверки первым секретарём магазинов и складов, товаров в них не прибавлялось. Дефицит становился всеобъемлющим, и, в рамках советской социалистической плановой экономики, поделать с ним ничего было нельзя. Нежизнеспособность советской экономической модели уже не могла игнорироваться или прикрываться словами о временных трудностях роста. Роста никакого не было и в помине, но был масштабный и всеобъемлющий кризис.
Исподволь осознание необходимости экономических изменений постепенно проникало в самые верхние слои власти. Но, учитывая то обстоятельство, что во главе СССР стояли, хотя и реформаторы, но коммунисты, ни капитализм, ни частная собственность не могли быть объявлены целью экономических реформ. Если и начинались разговоры о рынке, то исключительно о социалистическом. Дальше представлений эпохи НЭПа и идеологически связанных с ними венгерских и югославских экспериментов коммунисты идти не могли.
Идеологи перестройки, как тигры в клетке, метались внутри сочинений классиков марксизма-ленинизма и не могли найти там никаких ответов на вызовы эпохи. Всё, что предлагало по этому поводу остальное человечество, казалось им махровым ревизионизмом и отступлением от основ того строя, который вознёс этих людей на вершину власти…
Однако, чисто практически, стало неизбежным сложить часть хозяйственной ответственности с государственных плеч. С осени 1986 года начались робкие шаги к минимальной экономической либерализации. Была допущена мелкая «индивидуальная трудовая деятельность», появились производящие ширпотреб кооперативы (а с 1988 года – и торговые).
На государственных предприятиях началось (в рамках демократизации) расширение самоуправления трудовых коллективов, и предприятия эти переводились на самофинансирование (весьма условное при наличии единого хозяйственного плана). При этом статья уголовного кодекса, каравшая за частное предпринимательство, по-прежнему запрещала его как буржуазное.
Естественно, что все подобные нововведения опробовались, главным образом, в Москве. Первый секретарь горкома Ельцин отлично удержался в этом новом русле Перестройки, и МГК КПСС стал её, как это тогда называлось, авангардом. И «индивидуальная трудовая» и кооперативная деятельность стали приветствоваться, для кооператоров и индивидуальных предпринимателей даже организовывались ярмарки. А возле Рижского рынка можно стало торговать вообще всем на свете, особенно не опасаясь милиционеров.
Но это послабление, да ещё упомянутое выше невнятное самоуправление и самофинансирование включённых в государственный план предприятий, собственно, исчерпывало то, на что мог пойти в то время МГК КПСС. Сторонником частной собственности и свободного рынка коммунист-реформатор Ельцин тогда ещё определенно не был.
Да и были ли тогда такие сторонники в Советском Союзе вообще? Егор Гайдар в то время занимался изучением трудов Яноша Карнаи, идеолога венгерского экономического эксперимента, а Анатолий Чубайс был увлечен «экспериментом с новыми методами организации труда конструкторов и технологов», то есть пытался подстегнуть научно-технический прогресс в рамках кондовой советской модели. Так что какой спрос мог быть с партаппаратчика с базовым строительным образованием?
Другой проблемой стала провозглашённая уже в 1987 году политика гласности. Проблемой она стала вот почему.
Гласность эта предполагала, прежде всего, открытую информацию о деятельности власти, чего, надо сказать, не произошло. Но, кроме этого, обосновывая необходимость Перестройки, власти пришлось обратиться к недостаткам предшествовавшей эпохи – Застоя. В этом Ельцин был одним из первопроходцев, начав с критики Гришина и обобщив её до критики Брежнева и всей его властной системы.
Но от критики Застоя совершенно естественен был переход и к разоблачениям кровавого тоталитаризма Сталина (благо старшее поколение помнило ещё хрущёвское «преодоление культа личности и его последствий» на XX съезде партии).
Оставалось сделать всего ещё один логический шаг, и осуждению мог подвергнуться социалистический строй как таковой! И даже (страшно сказать!) абсолютно непогрешимый и святой его создатель – Ленин… Этого допустить коммунисты-реформаторы не могли. Но проблема заключалась в том, что выбора у них уже не оставалось: гласность начала развиваться неконтролируемо, грозя перерасти даже в «буржуазную» свободу слова, фактически уже без контроля ослабшего и дезориентированного монстра советской цензуры – Главлита.
И хотя со всех партийных трибун повторяли новую мантру, что «гласность не означает вседозволенность», однако, во многих популярных журналах (особенно литературных), наряду с вновь открытой читателю русской литературой XX века, уже вовсю печатались сочинения и статьи прямо антикоммунистического характера.
На телевидении появлялись почти бесцензурные программы остросоциального свойства. Никак не преследовались молодёжные («неформальные») движения. Обязательная советская идеология, ясно и однозначно предписывавшая, что и как советский человек должен думать обо всём на свете, рушилась с треском.
Разумеется, Москва и в этом случае оказалась в авангарде. Впрочем, вовсе не усилиями первого секретаря МГК КПСС Ельцина, а просто в силу того обстоятельства, что именно в столице интеллектуальная жизнь, практически освобождённая из-под тяжёлого гнёта цензуры и пропаганды, естественным образом вскипела. А, стало быть, именно в столице и произошла поляризация этой интеллектуальной жизни – до степени непримиримости.
С одной стороны, учёные, писатели, журналисты и другие интеллектуалы получили возможность почти открыто высказывать либеральные и демократические суждения, противопоставляя их советской идеологии. С другой же стороны, в качестве реакции на них, стали высказываться суждения охранительные и патриотические, апеллировавшие к величию родины, которые могли строиться как на обычной советской идее, так и на разрешённом теперь православном христианстве.
Фактически повторилось то, что и должно было случился в России: как только пресс идеологической цензуры упал, сразу же с новой силой разгорелся нескончаемый спор западников и славянофилов.
Горячие споры тех и других велись везде и на всех уровнях – в журналах и газетах, в союзе кинематографистов, в университетах и даже в партийных организациях. Вплоть до Политбюро, где рассуждавший о плюрализме мнений Горбачёв оказался зажат между охранителем-коммунистом Егором Лигачёвым и «архитектором Перестройки» Александром Яковлевым.
Кем, при такой поляризации, оказался Ельцин? Давно сложившийся современный образ первого секретаря МГК КПСС выглядит совершенно однозначно либеральным. И кооперативы с Рижским рынком, и близость к народу, и разоблачения коррупционеров могут показаться тому свидетельствами.
Однако будем откровенны: всё это было тем самым общим руслом Перестройки, в которое Ельцин попал, причем по его собственному утверждению, против своей воли, будучи лишь дисциплинированным коммунистом. Так или иначе, но он этого направления держался. И хотя всё названное было инициировано вовсе не им, однако эти решения московский комитет КПСС исправно выполнял.
Выбрать же сторону того или иного независимого суждения было в тот момент неподготовленному человеку чрезвычайно трудно, да и, к тому же, опасно для карьеры. Поэтому во всё более непримиримых спорах Ельцин занимал (как и Горбачёв) нейтральную позицию. С одной стороны, он неоднократно встречался с либеральной и демократической интеллигенцией. Но с другой, и с представителями крайнего православно-патриотического антисемитского общества «Память» (например, в мае 1987 года).
Однако время шло, и наступали времена совсем уже не радужные для Перестройки. Экономический и идеологический кризис углублялся. Многие люди чувствовали, что наступает момент истины. Для Бориса Николаевича Ельцина он наступил осенью 1987 года.

Глава 3. Ельцин. Падение с Олимпа

В поисках момента обращения Ельцина «из Савла в Павла», превращения его из коммунистического партийного функционера высокого ранга в демократа и либерала, непримиримо противостоявшего своим бывшим соратникам, как правило, указывают на осень 1987 года, когда начался разрыв первого секретаря МГК КПСС с высшей элитой СССР. Следствием этого его разрыва стала месть высшей партийной верхушки КПСС, стоившая ему важнейших руководящих постов. Окончательно осознав глубинную порочность власти КПСС, Ельцин сделался с этого времени вождём демократического антикоммунистического движения, которое благодаря этому в конце концов победило. Такова каноническая версия большинства ельцинских биографов.
Так ли это? Что, собственно, произошло осенью 1987 года? Как случилось, что один из верных людей Горбачёва, один из «прорабов Перестройки» и, одновременно, успешнейших партийных функционеров оказался за бортом власти? И явилось ли это следствием (или причиной?) его обращения в антикоммуниста и демократа?
Осень 1987 года должна была стать важнейшим, если не переломным, этапом Перестройки.
Как известно, в советской государственной практике юбилеям и круглым датам советского календаря придавалось большое значение. А октябрьские праздники (главнейшие в СССР, наряду с майскими) 1987 года могли считаться совсем особенными – 7 ноября отмечалась круглая дата: семидесятилетие октябрьской революции.
Празднование должно было стать грандиозным, но, кроме того, к этой дате готовилось несколько важных идеологических решений. В частности, именно в 1987 году Горбачёв начал неустанно повторять, что Перестройка – это революция сегодня. Основная цель этих заявлений, по-видимому, была связана с планом решительной борьбы с глухим консервативным сопротивлением Перестройке со стороны местной партийной бюрократии.
К этой консервативной бюрократии, разумеется, никаким образом нельзя было отнести первого секретаря МГК КПСС Бориса Николаевича Ельцина. Напротив, начав с критики своего предшественника Гришина, Ельцин обобщил её до обличения застойной системы как таковой и всеми способами демонстрировал свою принципиальную перестроечную непримиримость к привилегиям, коррупции и партийному консерватизму.
При этом, будучи частью высшей партийной элиты (Ельцин, напомним, был первым секретарём МГК КПСС и кандидатом в члены Политбюро), он, оставаясь верным себе, стремился подняться еще выше, до самого верха. Прежде всего, он считал себя достойным уже полного членства в Политбюро. В конце концов ведь его предшественник, Гришин, был полноправным членом Политбюро, а не каким-то кандидатом…
Помимо этого, его начинала угнетать опека со стороны второго человека в партии – Егора Лигачева. Как мы уже упоминали раньше, избранный Ельциным метод собственного позиционирования, позволял ему не испытывать благодарности к тем людям, которые обеспечивали ему карьеру.
Его точка зрения была такова: вы меня уговорили и даже заставили заниматься тем, чем я занимаюсь. Я этим занимаюсь на совесть, отдаваясь делу целиком, без остатка. Так уж хотя бы будьте любезны мне не мешать! Но если вы будете лезть ко мне с мелочной опекой, то я не посмотрю ни на заслуги, ни на личные отношения, и буду бороться с вами со всей принципиальностью настоящего коммуниста.
Насколько этот его подход был искренним, а насколько лукавым – сейчас узнать уже невозможно. Да это, в конце концов, и неважно. Важно лишь то, что он им руководствовался, и поэтому те люди, что рассчитывали на его благодарность за протекцию, жестоко в нём ошибались.
О неудовлетворённых карьерных амбициях Ельцина ярко свидетельствует, казалось бы, незначительный, но очень красноречивый эпизод. В 1987 года Ельцин начал в Москве широкое празднование «Дня города». Праздник 19 сентября 1997 года было грандиозным, и основное его действо проходило на Красной площади.
Главным лицом мероприятия был, разумеется, сам Ельцин. Возложив цветы к мавзолею Ленина, он поднялся на его трибуну и простоял там несколько минут. Не то, чтобы это было запрещено какими-то конкретными партийными или государственными регламентами. Но негласный протокол еще со времен Сталина позволял это делать только главе государства. Стояние Ельцина на тронном месте генсека в отсутствии самого генсека было воспринято как примерка этого места на себя. Разумеется, об этом быстро стало известно всем. «Да он уже возомнил себя вождём!», – возмущался Горбачёв.
Параллельно с этим начал разгораться и неизбежный конфликт Ельцина со своим прежним покровителем – Егором Кузьмичом Лигачёвым. По словам самого Ельцина, Лигачёв (настоявший на переводе Ельцина в Москву) пытался жёстко контролировать московские дела и самого Ельцина.
Но в 1987 году для Ельцина это было уже нетерпимо: активность Ельцина, его популярность, его роль локомотива Перестройки, – всё это позволяло ему видеть себя единовластным градоначальником, имевшим над собой власть разве только самого Горбачёва.
Сам же Горбачёв полагал, что сказалось несоответствие между красочными и громкими обещаниями Ельцина поднять уровень жизни москвичей и неспособностью (теперь-то мы понимаем, что и объективной невозможностью) это сделать, отчего тот попытался переложить ответственность на других, в частности – на Лигачёва.
Поводов для конфликта с Лигачёвым было много. Одним из самых заметных стал вопрос о митингах в столице. После достопамятной демонстрации в центре Москву общества «Память» и встречи Ельцина с его лидерами, митинги и манифестации начали происходить в Москве регулярно и со всё нараставшими численностью и активностью.
Такое фактически неконтролируемое ни милицией, ни КГБ, ни московскими властями проявление протестного волеизъявления граждан чрезвычайно тревожило Политбюро и, в частности, человека старой закалки – Лигачёва. Это и породило конфликт. Который, впрочем, был уже и без того неизбежен…
Ельцин при этом не столько защищал право граждан на публичный протест (ещё в августе он называл организаторов митингов «экстремистски настроенными лицами»), сколько отказывался принимать от Лигачёва критику своего бездействия и, в целом, вмешательство в московские дела.
Бездействие Ельцина заключалось в том, что решения о правилах проведения митингов в Москве принимал Моссовет, а не МГК, и в ЦК они не обсуждались. Лигачёв победил: правила проведения митингов и демонстраций были в конце концов оформлены на высшем уровне – не для одной Москвы, а для всего СССР. Но эта победа была чисто аппаратной: за основу были приняты разработанные в Москве документы.
По существу, Ельцин был прав. И поэтому, вполне мог считать Лигачева обыкновенным интриганом и крючкотвором. Но с точки зрения Лигачева Ельцин вел себя не по-товарищески и не по-партийному, пытаясь принизить роль не только ЦК, но и партии в целом.
Разумеется, митингами дело не кончилось. В сентябре Лигачёв создал комиссию секретариата ЦК по проверке дел в Москве. Ельцин ответил привычным оружием – обличением привилегий партийного руководства и даже требованием их полной отмены.
Но, не будучи членом Политбюро, Ельцин никак не мог в одиночку справиться с Лигачёвым. Нужен был сильный ход: склонить на свою сторону самого Горбачёва, что было весьма непросто, учитывая осторожность Горбачёва и растущее у него недоверие к Ельцину.
В том же сентябре Ельцин написал Горбачёву большое письмо. Генсек в это время отдыхал в Крыму, оставив в Москве своим заместителем именно ельцинского оппонента Лигачёва. На него Ельцин и жаловался, делая обычные уже для себя обобщения. Ельцин писал о том, что встречает всё меньшую поддержку со стороны Кремля своей перестроечной политике, писал о травле, якобы развёрнутой против него в Политбюро, писал о том, что организатором этой травли стал Лигачёв. Причиной же такого положения дел он называл стремление партийных консерваторов затормозить всеми силами Перестройку и реставрировать застойную систему. Главой этих консерваторов он, разумеется, определил Лигачёва и призвал генерального секретаря начать борьбу с партийной бюрократией, в первую очередь сократив её численность.
Но самое главное было в конце письма: демонстрируя личную незаинтересованность во власти и карьере, Ельцин просил об отставке. «В отношении меня […] я не могу назвать иначе как скоординированная травля… Мне непонятна роль созданной комиссии, и прошу Вас поправить создавшуюся ситуацию. Поражает: как можно за два года просто не поинтересоваться, как идут дела у более чем миллионной парторганизации… Угнетает меня лично позиция некоторых товарищей из состава Политбюро ЦК. Они умные, поэтому быстро и «перестроились»… Они удобны, и, прошу извинить, Михаил Сергеевич, но мне кажется, они становятся удобны и Вам… Я неудобен и понимаю это. Понимаю, что непросто и решить со мной вопрос. Но лучше сейчас признаться в ошибке. Дальше, при сегодняшней кадровой ситуации, число вопросов, связанных со мной, будет возрастать и мешать Вам в работе. Этого я от души не хотел бы. Не хотел бы и потому, что, несмотря на Ваши невероятные усилия, борьба за стабильность приведет к застою, к той обстановке (скорее подобной), которая уже была. А это недопустимо. Вот некоторые причины и мотивы, побудившие меня обратиться к Вам с просьбой. Это не слабость и не трусость. Прошу освободить меня от должности первого секретаря МГК КПСС и обязанностей кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС. Прошу считать это официальным заявлением. Думаю, у меня не будет необходимости обращаться непосредственно к Пленуму ЦК КПСС. С уважением Б.Ельцин».
Расчёт Ельцина, по мнению такого «тертого калача», как Горбачёв, был очевиден: он никак не должен был согласиться потерять настолько ценного и активного союзника в деле Перестройки, как Ельцин, и потому должен был занять его сторону в споре с Лигачёвым.
Реакция генсека на это письмо нам известна в двух разных версиях. По одной из них, ответа не было вовсе. По другой, Горбачёв позвонил Ельцину в Москву и уговорил его не поднимать вопроса об отставке по крайней мере до важнейшего октябрьского юбилея, пообещав поговорить обо всём «позже». Оба варианта были вполне в духе Горбачева. Он любил неудобные или сложные вопросы откладывать «на потом», в надежде, что «само рассосется».
На 21 октября был назначен последний перед юбилеем пленум ЦК. Для его подготовки 15 октября собиралось Политбюро. На этом, в значительной степени ритуальном, заседании обсуждался (и, конечно, одобрялся) доклад генерального секретаря к юбилею революции.
И тут Ельцин опять, уже вслух, произнёс основные посылы своего письма, говоря о торможении Перестройки – в качестве замечаний к будущему докладу. Этим он заставил всегда отличавшегося самообладанием Горбачёва даже выйти на полчаса из зала, чтобы успокоиться. А вернувшись, обрушиться на Ельцина с ожидаемой критикой («Безусловно, в этот момент Горбачёв просто ненавидел меня», – пишет Ельцин). Именно после этого отношения Ельцина и Горбачёва оказались испорчены окончательно.
Однако, в узком кругу Политбюро, никого уже нельзя было удивить нападками Ельцина на Лигачёва и Лигачёва на Ельцина. Это не было ни для кого секретом и, следовательно, очередные нападки не были ни для кого откровением. Так могло продолжаться ещё неопределенно долгое время.
Но другое дело – пленум ЦК, на который собираются многочисленные его члены со всей страны. Большинство из них были далеки от московских интриг, и любой конфликт внутри Политбюро для них был бы новостью и сенсацией. Высшее руководство партии крайне редко выносило свои разногласия на обсуждение пленума. Последний раз это было в 1964 году, когда на пленуме ЦК КПСС снимали со всех должностей Н.С.Хрущева.
Вот как описывает случившееся на пленуме Горбачёв: «Он же сам организовал эту дискуссию. Как? Уже закрываем, доклад одобрили, с которым я должен выступать на юбилейной встрече, Егор [Лигачёв] ведет заседание. «Ну заканчиваем?» – «Да, заканчиваем». Я смотрю: Борис руку так и тянет, так и тянет… И я вижу – колеблется. Я говорю: «Борис Николаевич что-то хочет сказать?» Он говорит: «Да, я хочу выступить». «Дать?» И тут зал: «Да». Выступил, сказал то, что известно. Понес херню, вообще говоря…».
Но то, что именно сказал Ельцин, долгое время вовсе не было известно. Трансляция пленума не велась, а стенограмма не была опубликована в газетах. По Москве, а потом и по всей стране поползли слухи…
По закону «сарафанного радио» они приобрели несоответствующий реальному положению дел масштаб: создавалось впечатление, что Ельцин, нарушая все партийные нормы, жёстко раскритиковал руководство КПСС и вообще – весь советский строй. Как же всё это развивалось?
Поскольку никто не знал истинного содержания ельцинского выступления, слухи ходили разные. А помимо слухов, были и, как теперь выражаются, «фейкньюс» – в самиздате и, даже, в западной прессе (в «Монд», в «Обсервер» и других газетах).
Самой громкой фальсификацией была «речь Ельцина» авторства Полторанина. Поставленный ранее Ельциным на место главного редактора «Московской правды» Михаил Никифорович Полторанин написал, сам же размножил и раздал журналистам речь, которую Ельцин не произносил. В этом тексте Ельцин выступает последовательным демократом, либералом, сторонником свободного рынка, а партию обличает в самовластии, привилегиях и едва ли не в самом коммунистическом её характере.
Сам Полторанин вскоре признал факт фальсификации и извинился. Но текст уже пошёл «в народ» и зажил своей жизнью. Джинн был выпущен из бутылки: к осени 1987 года в подобную выдумку можно было поверить легко, поскольку общественный настрой уже был таков, что от обличения «застоя» и партийных привилегий логичным казалось перейти к прямой критике советского варианта коммунизма как такового.
Однако нужно чётко понимать следующее: Ельцин, во всяком случае в тот момент, вовсе не был представителем либеральной общественности. Справедливости ради, нужно сказать, что никакой «либеральной общественности» в том виде, как мы её сегодня понимаем, тогда не было и в помине (за исключением немногих интеллектуалов-диссидентов). Общество было довольно наивным в политических вопросах и просто хотело каких-то перемен к лучшему. Больше свободы, больше возможностей, меньше партийного диктата и тому подобного.
Ельцин тогда всё ещё оставался высокопоставленным партийным функционером, карьера которого, как ему почему-то казалось, застопорилась из-за конфликтов с руководством партии. Вот что говорит Горбачёв: «Он был недоволен. Он очень амбициозный. Его мучило, что он кандидат в Политбюро, а не член Политбюро. Что на секретариате Егор его мучает, так сказать…».
Почему Ельцин считал себя обделённым, и действительно ли его так угнетала приставка «кандидат» к словам «член Политбюро ЦК КПСС»? Разве за два года совершив прыжок из региональных князей в высшее руководство великой державы нельзя было считать свою карьеру суперуспешной? Неужели так нестерпим был контроль со стороны Лигачёва? Ответы на эти вопросы мы уже никогда не узнаем. Наш герой унес их с собой в могилу…
Что же действительно сказал Ельцин? Фактически он повторил то, о чём писал в письме Горбачёву и с чем выступал на заседании Политбюро. Горбачёв рассказывает так: «Ельцин говорил, условно говоря, что надо еще чуть-чуть что-то улучшить… Ну какие-то такие организационные вопросы его не устраивали, бросал грязь на Раису, что она, дескать, вмешивается и так далее…».
Об обвинениях Ельцина в адрес жены Горбачёва Раисы Максимовны писали как раз фальсификаторы выступления.
Раиса Максимовна оказалась первой женой генсека, занимавшей не мебельную, а активную общественную позицию, позицию «первой леди», была на виду, чем не могла не раздражать как часть руководства партии, так и часть общественности, отчего возникали разговоры о её вмешательстве в политику, о подкаблучности самого Горбачёва и о её высоком статусе как о проявлении привилегий генсека. Разговоры о Раисе Максимовне, нашедшие отражение и в фейковых версиях выступления Ельцина на пленуме ЦК, были настолько масштабны, что по прошествии лет даже сам Горбачёв приписал их ельцинской речи, хотя, разумеется, такие нападки в настолько высоком и формальном собрании были для Ельцина совершенно немыслимы.
В целом речь Ельцина вовсе не была ни революционной, ни либеральной, ни антикоммунистической. Он говорил о торможении Перестройки партийными бюрократами (во главе с Лигачёвым) и о необходимости борьбы с ними. Кроме того, досталось и Горбачёву – как за мягкотелость, так и за партийное самовластие (что могло, по непроизнесённой, но очевидной мысли Ельцина, привести к возникновению нового культа личности). А в конце Ельцин заявил, что не хочет больше работать в Политбюро, в котором есть Лигачёв.
Снова обратимся к Горбачёву: «Знаете, на что Борис рассчитывал? Что если он выступит на пленуме с критикой, и в мой адрес… (он же и на меня голос поднял), то пленум поддержит». Пленум же его не поддержал вовсе: «И когда он выступил на пленуме, после него дискуссия развернулась стихийно, её же никто не готовил. Он выступил и прямо за ним как пошло: двадцать четыре человека выступило! Разнесли его в пух и прах! Один рабочий выступает, говорит: да чего тут разбираться? Тут, говорит, всё ясно: человек рвется, карьерист, ему надо, чтоб член Политбюро, он не может мириться с кандидатством! Ну так не можешь – подожди, всё будет!..
Он этого не понимал. На пленуме осенью 1987 года, когда он впервые выступил против нашей политики, уже ребята кричали: «Не только вывести из состава ЦК, но и из партии гнать его!».
Горбачёв, конечно, несколько преувеличил пафос официальных выступлений, но осуждение Ельцина действительно оказалось единодушным – не только от бывших его покровителей Лигачёва и Рябова, не только от брежневских ещё динозавров Громыко, Соломенцева и Щербицкого, но даже и от «архитектора Перестройки» Яковлева.
И это осуждение пленумом заставило Ельцина сдаться: «Кроме некоторых выражений, в целом я с оценкой согласен. То, что я подвёл Центральный комитет и Московскую городскую организацию, выступив сегодня, — это ошибка».
Впрочем, это покаяние уже не могло спасти его карьеру в партии, и Горбачёв дал ему это понять, назвав его выступление неэтичным, безответственным, эгоистическим и раскольническим. Ельцин явно переоценил свои силы и своё влияние в ЦК, а потому проиграл. Возникла реальная опасность полного его устранения из элиты СССР.
Поэтому сразу после пленума Ельцин сделал всё, чтобы спасти хотя бы остатки своего положения. Горбачёв вспоминает: «Борис же потом каялся сколько раз, обратно просился, хрен с ним, с Политбюро, оставьте, говорит, хоть секретарем МГК…». Из этого вполне можно сделать вывод о том, что просьба об отставке со всех постов в сентябрьском письме Горбачёву была не более, чем шантажом последнего – и шантажом неудачным.
Характерно, что через два года материалы этого пленума были опубликованы. Была опубликована и речь Ельцина. Сам Ельцин, прочитав её заново, оценил её невысоко. И даже удивился, насколько беззубой и сервильной она ему показалась с высоты той борьбы, которая уже развернулась в 1989 году…
Однако пленум закончился, а жизнь продолжалась. 7 ноября Ельцин, как ни в чем ни бывало, стоял вместе со всей партийной верхушкой на вожделенной трибуне Мавзолея и махал рукой проходившим под ним колоннам демонстрантов. Ничто не выдавало в нем человека, который недавно получил на пленуме ЦК чёрную метку.
Но уже после юбилейных мероприятий, в ноябре, с ним стало происходить что-то странное. Похоже он, наконец, понял, что его демарш не удался, и его действительно убирают из руководства страны. Он несколько раз звонил Горбачеву и просил его простить.
Потом он провел бюро МГК, на котором его подчиненные подвергли его «жёсткой критике, но попросили остаться». Затем, уже на заседание Политбюро, сказал: «Моя главная ошибка – из-за амбиций, самолюбия, я уклонялся от того, чтобы нормально сотрудничать с Лигачёвым, Разумовским, Яковлевым. Но товарищи в горкоме партии не отвернулись от меня – и хотя осудили мое поведение, просят остаться…»
Но все эти его попытки уже не могли ничего исправить, а лишь вызывали еще большее раздражение его коллег. После этого заседания Политбюро Горбачев позвонил Ельцину и сказал ему, что его политическая карьера закончилась. Известны слова Горбачёва Ельцину: «До политики я тебя больше не допущу».
9 ноября Ельцин попал в кремлёвскую больницу. Сам он объяснял это перенапряжением и головными болями от этого, но, кроме того, было и объяснение о нападении на него хулиганов с финками. В действительности всё было драматичнее. Ельцин симулировал попытку самоубийства, распоров кожу на груди канцелярскими ножницами. Ельцин всегда был склонен к театральности и мелодраме, но тут он явно переборщил: все поняли, что это не более, чем спектакль.
«В первой половине дня, кажется, 9 ноября мне доложили, что в московском горкоме ЧП, — пишет Горбачев. — В комнате отдыха обнаружили окровавленного Ельцина. Сейчас там бригада врачей во главе с Чазовым. Вскоре дело прояснилось. Ельцин канцелярскими ножницами симулировал покушение на самоубийство, по-другому оценить эти его действия было невозможно. По мнению врачей, никакой опасности для жизни рана не представляла — ножницы, скользнув по ребру, оставили кровавый след. Ельцина госпитализировали».
Крови опальный секретарь потерял изрядно, но это был, скорее, психологический эффект. Если бы он в самом деле решил свести счеты с жизнью, путь для этого выбран был довольно странный и самый бесперспективный — харакири тупыми ножницами.
В то время 4-м Главным управлением Минздрава (которое занималось здоровьем высшей партийной элиты) руководил бывший брежневский врач Евгений Иванович Чазов. Он вспоминал: «Состоялся консилиум, на котором у Ельцина была констатирована появившаяся зависимость от алкоголя и обезболивающих средств… Наши рекомендации о необходимости прекратить прием алкоголя и седативных препаратов Ельцин встретил в штыки, заявив, что он совершенно здоров и в нравоучениях не нуждается. Его жена, Наина Иосифовна, поддержала нас, но на её просьбы последовала ещё более бурная и грубая по форме реакция». Другими словами, алкоголизм Ельцина оказался диагностирован уже на самом высоком медицинском уровне. Вполне вероятно, что этот алкоголизм стал не меньшим основанием для изгнания Ельцина из высшей партийной элиты, чем выступление его на пленуме ЦК. Урон же его здоровью от канцелярских ножниц был, разумеется, минимальным и, в целом, не требовавшим госпитализации.
Ни просьбы, ни ножницы не помогли, и партийная карьера Ельцина окончилась совершенным крахом. 11 ноября при участии членов Политбюро и самого Горбачёва состоялся пленум МКГ, на который Ельцина привезли прямо из больницы. Он выглядел совершенно больным: по словам самого Ельцина, его накачали седативными препаратами. Ельцин опять каялся, просил оставить его на должности первого секретаря МГК, говорил, что он всё осознал: «Я должен сказать, что я верю, убежден по-партийному абсолютно в генеральную линию партии, в решения XXVII съезда. Я абсолютно убежден в перестройке и в том, что как бы она трудно ни шла, она все равно победит». Но пленум проголосовал так, как велел Горбачёв, подробно рассказавший москвичам о выступлении Ельцина на пленуме ЦК и давший ему такую оценку: «стиль и методы товарища Ельцина, для которых характерны псевдореволюционная фраза, псевдорешительность, оказались несостоятельными».
Впрочем, совсем убирать Ельцина с руководящих постов Горбачёв не стал. Возможно, сыграла роль уже имевшая место известность и популярность Ельцина, а может быть Горбачев его просто пожалел…
Так или иначе, но идея отправить его послом в какую-нибудь африканскую страну (довольно обычный для советского стиля способ устранения ненужных руководителей) не нашла у Горбачёва поддержки. Вместо этого он назначил Ельцина заместителем председателя Госстроя, с неожиданной приставкой «министр СССР», то есть «министр без портфеля».
А в феврале 1988 года на новом пленуме ЦК Ельцин лишился титула кандидата в члены Политбюро, а вместе с ним и соответствующих атрибутов: особой охраны, «членовоза» ЗИЛ (теперь он вынужден был снова ездить на «Чайке»), но главное – какого бы то ни было политического веса и каких бы то ни было партийных карьерных перспектив. Он больше не был небожителем. Занимая, пусть и руководящий (со своим кабинетом и секретаршей), но заурядный пост, он имел над собой непосредственного начальника (председателя Госстроя Ю.П.Баталина), распоряжения которого должен был выполнять. Сам Ельцин пишет, что, несмотря на депрессию, он с головой ушёл в работу. По другим сведениям, он не делал ничего.
Некоторые члены Политбюро высказывали опасения, что в условиях нарастающей гласности и демократизации Ельцин поневоле станет фигурой, концентрирующей вокруг себя весь растущий оппозиционный потенциал. Ореол мученика в борьбе с партократией окружал фигуру опального чиновника в глазах общества, затмив собой очевидный образ карьерного партийного чиновника.
Однако сам Ельцин до XIX партийной конференции летом 1988 года никак, фактически, себя не проявлял, продолжая надеяться на реабилитацию. На партконференции он опять просил о ней. Но уже скорее по инерции: он уже понимал, что с этими людьми ему не по пути. И что если и есть у него хоть какой-то шанс на новое восхождение наверх, то он точно не связан с попытками вновь добиться их расположения.
С конца ноября 1987 года до конца июня 1988 года, то есть до самой партконференции, с ним происходила невидимая внутренняя работа, о которой можно только догадываться. Она фактически никак не проявлялась внешне, но образ борца со всем, что олицетворял собой советский период отечественной истории, зажил в народе своей жизнью и исподволь обретал те черты, которыми народ сам захотел наградить своего героя. Это был мифологический Ельцин, столь же далекий от реального человека, как сказочный король Артур от любого из средневековых королей…
Впервые Ельцин понял, что становится знаковой фигурой, которую народ против его воли сам выдвигает себе в вожди, когда увидел самиздатовские варианты его выступление на октябрьском 1987 года пленуме ЦК КПСС. Там были все народные чаяния, которые люди вкладывали в уста Ельцина: и вывод войск из Афганистана, и борьба с дефицитом, и дальнейшие шаги по расширению демократических свобод…
Люди хотели высказать хотя бы в таком условном жанре то, что он с удовольствием бросили бы в лицо всем эти «начальникам там, наверху», то, что они считали своей правдой и своей болью. В одном из бесчисленных списков «речи Ельцина» был, например, такой характерный пассаж: «Мне трудно объяснить рабочему завода, почему на 70-м году его политической власти он должен часами стоять в очереди за сосисками, в которых крахмала больше, чем мяса. А на ваших, товарищи, праздничных столах есть и балычок, и икорка, и иные деликатесы, полученные без хлопот там, куда его и близко не пустят».
Есть масса свидетельств того, что Ельцин был хорошо ознакомлен с этим народным творчеством. Также он видел, как к нему после начала опалы стали относится люди. Как они подходили к нему на улице, говорили слова поддержки, как приглашали к себе в коллективы, на семинары и заседания всевозможных союзов и комитетов, которые тогда росли, как грибы после дождя.
В этих условиях у Ельцина не могло не сформироваться вполне рациональное убеждение, что свою новую политическую карьеру он может выстроить, и не опираясь на традиционную иерархическую лестницу ЦК КПСС. Он понял, что логика запущенной Горбачевым Перестройки уже не подчиняется командам её автора, а развивается по своим собственным неумолимым правилам.
Насколько его решение стать тем, кто будет олицетворять новую Россию, было искренним движением души человека, осознавшего свою миссию и свою задачу, а насколько новым хитрым ходом в борьбе со своими бывшими коллегами, судить сложно. Есть масса свидетельств в пользу и того, и другого.
Ельцин был плотью от плоти своего поколения и своего круга. Он не был ни в должной мере образован, ни культурно развит. Его инстинкты происходили из той полукрестьянской среды, в которой он формировался еще мальчишкой. Прораб, освоивший лишь вульгарный, примитивный марксизм партийного чиновника (напоминавший скорее социал-дарвинизм), и не имевший никакой другой интеллектуальной базы, – это, видимо, был не самый лучший материал для формирования лидера, способного повести за собой огромную страну в новый неведомый мир.
Но, так или иначе, жребий пал на него. И пал он на него именно в этот период: с осени 1987 года до лета 1988. Это и был его, Ельцина, момент истины.

Глава 4. Ельцин. Оппозиция

С 1988 года провозглашённая Горбачёвым Перестройка начала давать такие плоды, что сам её творец перестал поспевать за ней. Хотя генсек и его соратники продолжали клясться в верности идеалам социализма, сам социализм уже не казался большинству народа привлекательным, а главное – безальтернативным.
Оказалось, что выстроенный в течении семидесяти лет поколениями коммунистических вождей железобетонный коммунистический колосс невозможно было модернизировать: идеологически и практически он представлял собой замкнутую, самодостаточную систему. Любое, даже абсолютно косметическое, изменение сразу начинало разрушать этот колосс на глиняных ногах до основания.
В него нельзя было встроить свободу передвижения, поскольку люди увидели бы жизнь в других странах и начали бы сравнивать. В него нельзя было встроить свободу слова, поскольку люди начали бы задавать вопросы, на которые не было приемлемых для власти ответов. В него нельзя было встроить частную инициативу и рынок, поскольку с потерей государством экономического контроля оно рано или поздно потеряло бы и контроль политический.
А самое главное, у авторов Перестройки не хватало воображения и кругозора. В отличии от своих кровавых предшественников, они, в сущности, были неплохими, добрыми людьми. Но весь спектр мыслимых решений у них умещался внутри работ классиков марксизма-ленинизма, и любое покушение на их авторитет искренне воспринималось как святотатство.
Для них совершенно невозможным было принятие простых и ясных истин, которые теперь мы воспринимаем как совершенную банальность. Что Ленин был моральный подонок, кровавый фанатик и доктринёр. Что Сталин был тиран и убийца. Что весь советский опыт – это череда бессмысленных прожектов, ошибок, преступлений, властолюбия и тупого упрямства. Словом, они хотели изменить всё, не меняя ничего. Образно говоря, вся их интеллектуальная палитра умещалась (как у генерала в известном анекдоте) в спектре от зеленого до хаки…
В таких условиях появление в публичном пространстве человека, который первым «прыгнет за флажки», было лишь вопросом времени. Причем – недолгого. Теперь, задним числом, совершенно ясно, что такой человек получал массу преимуществ в борьбе за власть: он был свободен от необходимости сохранять верность коммунистическим догмам, он мог позволить себе оперировать теми идеями, концепциями и фактами, которыми не позволяли себе оперировать его ортодоксальные противники, он мог апеллировать к природным инстинктам ментально вполне себе мелкобуржуазного, еще недавно – крестьянского народа, к инстинктам, которые были задавлены семидесятилетней тиранией «единственно верного учения» и так далее.
А значит, он мог говорить людям правду, говорить ее просто и ясно, на понятном народу языке, не прибегая к коммунистическому новоязу с его «пролетариатом», «империализмом», «эксплуатацией» и прочей марксистской абракадаброй…
Разумеется, такие люди в СССР в то время были. Наиболее известным из находящихся в СССР оппонентов советским и партийным властям в то время был академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Это был выдающийся ученый, отец советской водородной бомбы и лауреат Нобелевской премии мира. Из всемирно известных советских оппозиционеров следует назвать также Нобелевского лауреата по литературе Александра Исаевича Солженицына, но он был выдворен из СССР ещё в начале семидесятых и в описываемое время оказать прямого влияния на политическую жизнь в СССР не мог.
В 1986 году Горбачев вернул академика Сахарова в Москву из Горького (Нижнего Новгорода), где тот находился в многолетней ссылке. Это возвращение замышлялось Горбачевым как показатель нараставшей (в рамках политики гласности) свободы мнений.
Однако достаточно быстро эта свобода прошла путь от критики Застоя и сталинского террора до, зачастую, прямого антикоммунизма.
Эта свобода породила самые разные выводы (либеральные, религиозные, монархические, националистические и так далее), но в любом случае выводы эти противопоставлялись семидесятилетней коммунистической власти. Причём уже далеко не только в университетах, научных институтах, редакциях журналов или театральных труппах, но в самых широких слоях (городского, по крайней мере) населения. А дефицит товаров и всеобщая бедность делали это население очень восприимчивой аудиторией для новых мнений.
Но властная партийная элита в Кремле (хотя и перестроечная, боровшаяся с бюрократизмом и коррупцией) оставалась всё той же партийной элитой, и уже только поэтому вызывала у людей растущее недоверие. Официальным словам о ленинских принципах социализма население всё больше предпочитало другие: оно охотно внимало не только следователю Гдляну, разоблачавшему коррупцию в Узбекистане и Москве, но и собственно антикоммунистам – Сахарову, историку Афанасьеву, экономисту Попову и другим критикам любых, включая и ленинские, принципов социализма.
Однако все эти критики никаким образом не выглядели способными что бы то ни было изменить – они были интеллигентами, а вовсе не народными вождями. Их слушали, но и только. Народу же нужен был харизматичный лидер, чья способность руководить массами не вызывала бы сомнений и могла быть подтверждена его предыдущим жизненным опытом. Само собой разумеется, что в рамках советской системы власти такой опыт безоговорочно мог быть только у высокопоставленного партийного чиновника. Так были устроены властные фильтры в СССР.
Поэтому совсем по-другому воспринималась людьми фигура Ельцина. Фальсификации его речи на октябрьском пленуме 1987 года разошлись широкой волной и породили новую мифологию: Ельцин оказался храбрым борцом не только с номенклатурными привилегиями и коррупцией, но и с самой системой – ни много ни мало, с Политбюро. И, в отличие от интеллигентов, он выглядел именно народным героем – простым, сильным, смелым и принципиальным, кроме того – обладавшим большим жизненным опытом, полученным не в тиши университетских кафедр, а на стройках, в управлении огромным промышленным регионом и даже самой Москвой. В народе зрело убеждение, что именно это и заставило партийных чиновников ополчиться на него и изгнать с политического Олимпа.
Мифический Ельцин превращался в естественного защитника народа от нищеты и бесправия, а значит – в потенциального вождя народного протеста.
Видел ли таким свой образ реальный Ельцин, нам неизвестно. Разумеется, сам он в мемуарах воспроизводит именно этот образ, причём последовательно – с самых ранних времён. Но до некоторых важных событий в партийной жизни об этом ничто не свидетельствовало. Впрочем, и не могло свидетельствовать: любые публичные выступления Ельцина после октября 1987 года в СССР были заблокированы, а несколько интервью, которые он дал зарубежной прессе ничего революционного в себе не содержали. Хотя сам факт таких интервью уже сам по себе говорил о нежелании Ельцина остаться в Госстрое навсегда. Конечно, он знал и о сборах подписей в свою защиту, и, в целом, о широкой народной поддержке. Но из последовавших событий видно, что никакой политической карьеры, кроме как карьеры в КПСС, он до определённого момента не мыслил.
Мифологический образ Ельцина как непримиримого борца с номенклатурой и защитника народа вновь проявился там, где сам он надеялся добиться совсем другого – вновь войти в эту высшую номенклатуру.
С 28 июня по 1 июля 1988 года в кремлёвском Дворце Съездов проходила XIX общесоюзная партийная конференция. Само по себе это было событием экстраординарным: хотя и предусмотренные уставом КПСС, общесоюзные конференции в перерывах между съездами партии не проводились с февраля 1941 года. По мысли Горбачёва, это собрание, избранное от самых разных партийных организаций СССР, должно было оказаться демократичнее формального съезда партии и уже поэтому сыграть важную роль в обновлении партии и в борьбе с тормозившей Перестройку бюрократией.
Ельцин, как член ЦК КПСС и министр без портфеля, казалось бы, должен был автоматически попасть в число делегатов конференции, но избран он не был – ни от московских, ни от свердловских партийных организаций. Возможно, как сам он пишет в мемуарах, из-за категорического запрета Политбюро. Впрочем, вовсе не пустить его на столь представительное и важное собрание было нельзя: популярность Ельцина росла стремительно, поэтому игнорировать опального героя было уже невозможно. Это только играло бы ему на руку.
Незадолго до начала конференции Ельцина вызвали в Петрозаводск и сделали делегатом от партийной организации Карелии, в которой он до этого момента ни разу не бывал. По всей видимости, смысл этого странного действия был в том, чтобы, с одной стороны, снизить значимость Ельцина до уровня обычной провинциальной организации, а с другой (как следствие), разместить его вместе с карельской делегацией в зале Дворца Съездов как можно дальше от трибуны – на балконе, без возможности, не выходя из зала, пройти к президиуму.
Впрочем, Ельцин был согласен на всё, лишь бы участвовать в конференции. «…Конференция, во-первых, даст мне возможность объяснить людям, что же произошло на октябрьском пленуме, а, во-вторых, давала, может быть, последний шанс вырваться из политической изоляции и опять начать активно участвовать в общественной жизни страны».
Как видно, Ельцин всё ещё рассчитывал вернуться в руководство партии. Какая бы то ни было иная, вне партии, политическая деятельность (каковой всё активнее занимались, например, Сахаров и его единомышленники), очевидно, не рассматривалась им пока как перспективная и приемлемая. То есть в тот момент Ельцин по-прежнему считал «общественной жизнью страны» лишь то, что происходило во властных партийных кабинетах.
Но простое сидение на балконе, разумеется, никак не могло удовлетворить Ельцина. Раз за разом он слал в президиум записки с просьбой предоставить ему слово. Однако просьбы эти неизменно игнорировались: Горбачёв и его окружение явно опасались непредсказуемого выступления этого смутьяна, ведь заседания конференции (в отличие от пленумов ЦК) транслировались по телевидению.
И вот самый последний день работы конференции, перед перерывом, за которым должно было последовать подведение итогов, Ельцин решился на сильный жест. Как пишет он сам, это был «штурм трибуны». Выйдя в коридор со своего места на балконе, Ельцин вошёл в партер (вопреки его ожиданиям, его никто не задержал) и, подняв над головой красный мандат делегата, прошёл к трибуне, требуя слова.
Игнорировать такой жест было уже нельзя, и Горбачёв предложил Ельцину сесть в первом ряду, обещая дать ему слово. Ельцин потом вспоминал, что ему настойчиво предлагали выйти в совещательную комнату для разговора, но он отказался, полагая, что обратно в зал его уже не пустят. Так или иначе, Горбачёву пришлось спешно менять порядок выступлений.
Разумеется, такое поведение опального номенклатурщика шло вразрез с устоявшимися правилами и выглядело открытым вызовом генсеку и всему президиуму, хотя никаких формальных правил оно не нарушало. Можно было предположить, что речь Ельцина будет крайне радикальной и обличительной. Так оно, в целом, и случилось, но градус радикализма оказался не столь уж высок на фоне других выступлений и, тем более – на фоне сложившегося ельцинского образа бунтаря и борца.
Начал Ельцин с ответа на предшествовавшее его выступлению обвинение в раздаче интервью зарубежным журналистам, дав понять, что в советских изданиях на его высказывания наложен негласный запрет, который стал частью политической изоляции опального министра.
Далее следовала собственно речь. Видимо, Ельцин внимательно читал фальсификации своего выступления на октябрьском пленуме, и в новой речи постарался максимально близко подойти к ним, оставаясь, впрочем, в рамках партийного дискурса.
Он заявил, что Перестройка должна в первую очередь предполагать радикальную реконструкцию самой КПСС, уничтожение в ней всех отголосков застойных времён и полную её демократизацию. Он снова выступил против вождизма, указав на опасность нового «культа личности» (хотя прямо Горбачева он не назвал). Он протестовал против планов совместить партийные и советские руководящие должности, вспомнив, что такого не позволял себе даже Сталин. Он предложил установить в высшем партийном руководстве ограничение на занятие должностей по срокам и по возрасту, чтобы избежать новой геронтократии, а в случае ухода со своего поста генсека – полную замену старого Политбюро. Он сказал о важности альтернативных выборов на руководящие партийные посты. Он настаивал на необходимости резкого сокращения аппарата ЦК, на недопустимости ограничения критики сколь угодно высоких партийных чиновников, на важности открытости всей работы всех органов КПСС, включая даже (!) партийную кассу.
Разумеется, он не мог не обрушиться на привилегии элиты, предложив вовсе вывести из лексикона приставку «спец» (в смысле спец-распределителей, спец-охраны, спец-дач и так далее), чтобы не допустить более никаких «спец-коммунистов». Он призвал «накормить народ». Он даже заявил, что в Застое виновен был вовсе не только Брежнев, но всё Политбюро, «как коллективный орган», при том, что многие члены брежневского Политбюро, включая и самого Горбачёва, сидели у него за спиной в президиуме.
Разумеется, все эти требования выводились из «ленинских принципов» и должны были стать показателями преимуществ социалистического строя.
Речь Ельцина была достаточно радикальной, но лишь в рамках партийной дискуссии. Однако – не на фоне антикоммунистического дискурса за стенами Кремля и даже не на фоне некоторых выступлений на этой же партконференции, в которых, например, обсуждалась, ни много ни мало, идея двухпартийности.
А завершил Ельцин свою речь просьбой о своей политической реабилитации. (Заметим интересный выбор термина, отсылавший к жертвам сталинских репрессий). Звучало это так: «Вы знаете, что моё выступление на октябрьском Пленуме ЦК КПСС было признано «политически ошибочным». Но вопросы, поднятые там, на пленуме, неоднократно поднимались прессой, ставились коммунистами. В эти дни все эти вопросы практически звучали вот с этой трибуны и в докладе, и в выступлениях. Я считаю, что единственной моей ошибкой в выступлении было то, что я выступил не вовремя — перед 70-летием Октября. […] Я остро переживаю случившееся и прошу конференцию отменить решение пленума по этому вопросу. Если сочтёте возможным отменить, тем самым реабилитируете меня в глазах коммунистов. И это не только личное, это будет в духе перестройки, это будет демократично и, как мне кажется, поможет ей, добавив уверенности людям».
Реакция не речь Ельцина была довольно предсказуемой: немедленно последовала серия выступлений, снова разнёсших Ельцина в пух и прах. Особенно ярким было выступление Лигачёва с его разошедшимся на мемы «Борис, ты не прав!». Точку поставил Горбачёв, построив свою заключительную речь о Перестройке в форме полемики с Ельциным.
Не столько само выступление Ельцина, сколько последовавший за ним отказ в «политической реабилитации», разумеется, привел к ещё большему росту популярности Ельцина – бунтаря и жертвы. Ельцинский миф разрастался, он жил своей жизнью, которая всё ещё сильно отличалась от реального Ельцина, каким он был тогда.
Реальный же Ельцин не оставлял надежд на возвращение в элиту. 7 ноября 1988 года он отправил Горбачёву поздравительную телеграмму: «Уважаемый Михаил Сергеевич! Примите от меня поздравления с нашим Великим праздником – 71-ой годовщиной Октябрьской революции! Веря в победу перестройки, желаю Вам силами руководимой Вами партии и всего народа полного осуществления в нашей стране того, о чем думал и мечтал Ленин».
На выступлении 12 ноября в высшей комсомольской школе при ЦК ВЛКСМ в ответах на вопросы он приблизительно повторил своё выступление на конференции. Но при этом на вопрос об отношении к Горбачёву ответил: «Я никогда не был в оппозиции к Горбачеву. Мало того, я его, конечно, поддерживаю, его инициативу и начинания. Я скажу, что это лидер партии и единомышленник».
Там же Ельцин демонстрировал и свою коммунистическую убеждённость: «Что касается политических лидеров – выше идеала, чем Ленин, я себе не представляю». А объяснял свой новый образ смутьяна так: «Но ведь отказ от служения бюрократии, паразитирующей на идее, ни в коей мере не означает отказа от служения идее».
То есть, рассуждая о власти, воле и благе народа, Ельцин, по меньшей мере в своих публичных выступлениях, продолжал оставаться «верным ленинцем». При этом времени для его обращения в принципиального антикоммуниста оставалось совсем немного.
Как мы видим, вплоть до конца 1988 года Ельцин всё ещё хотел «реабилитации» в глазах партийной элиты. Похоже, что в тот момент он ещё не видел альтернативного пути для возвращения в большую политику. Но в новом 1989 году вся эта игра в «реабилитацию» быстро становилась совсем неактуальной – потому, что сама политика принципиально изменилась.
Конечно же, XIX партийная конференция запомнилась не только выступлением Ельцина и его критикой. Это было пусть и яркое, но далеко не самое важное событие. Конференция, разумеется, собралась не для того, чтобы в очередной раз вступить в полемику с Ельциным, а для обсуждения политических реформ в СССР и для определения роли КПСС в новой политической системе.
Сохраняв роль «руководящей и направляющей силы» (как записано было в шестой статье конституции) КПСС решила, что сама логика перестройки требует усилить роль советов народных депутатов всех уровней. И даже допустила возможность альтернативных выборов в эти советы. То есть, фактически, было решено установить в СССР «советскую власть», которая до этого существовала в нём лишь на словах. Трудно переоценить это решение. Забегая вперед, скажем, что горбачёвская попытка создания в СССР представительной демократии навсегда изменит страну и станет началом конца этого союза республик.
Уже в декабре 1988 года был принят ряд законов и была проведена реформа конституции 1977 года, и это создавало фактически новую политическую систему в СССР. Совершенная бюрократизация всех сторон жизни в эпоху Застоя (и торможение Перестройки от этого) и сведение политической жизни к кулуарным решения Политбюро должны были быть преодолены, по мысли Горбачёва, возвратом к «ленинским принципам» – к советской демократии, к власти советов (в действительности никогда не существовавшей иначе, как в названии государства).
Суть перемен состояла в том, что высшим органом государственной власти становился съезд альтернативно избранных народных депутатов, а в перерывах между съездами – ими выбранный Верховный совет. Главой этого Верховного Совета и планировал стать Горбачёв: к тому времени должность генерального секретаря ЦК КПСС уже не казалась безусловной гарантией того, что занимавший её человек будет являться фактическим главой государства.
В марте 1989 года прошли выборы народных депутатов. Ни руководство, ни население Советского Союза не видели такого никогда. Выборы проходили по сложной и малодемократичной системе, однако впервые были именно выборами. И, хотя треть депутатов избирались от разных общественных организаций, включая и КПСС (предоставившую себе большое преимущество, однако принципиально названную одной из (!) таких организаций), две трети народных депутатов выбирало население на прямых выборах по территориальным и национально-территориальным избирательным округам.
Выборы действительно оказались альтернативными – настолько, что, несмотря на все усилия партийных органов, народными депутатами стали антикоммунисты: Сахаров, Афанасьев, Попов и многие другие. Именно тогда народ впервые узнал имена таких людей как Собчак, Станкевич, Старовойтова, Ландсбергис, Рыжов…
Борис Ельцин тоже, разумеется, принял участие в этих выборах. Именно эти выборы наилучшим образом продемонстрировали, как именно работал, опережая реальность, мифологический образ Ельцина – как народного защитника и борца с привилегиями. Вероятнее всего, именно эти выборы помогли Ельцину максимально приблизиться к мифу о себе и перестать искать возможности для возобновления своей карьеры исключительно в рамках партийной иерархии.
Ельцин выдвинул свою кандидатуру сразу по нескольким территориальным округам (в частности, в Свердловске и в городе Березники Пермской области) и по национально-территориальному округу №1 – в Москве. Сделано это было потому, что сконструированная партийной бюрократией избирательная процедура предусматривала фильтры – так называемые «окружные избирательные собрания», которые собственно и решали, кого из выдвинутых кандидатов включать в избирательный бюллетень.
Состав этих собраний формировался, разумеется, по непрозрачным критериям местными партийными структурами, и потому был серьёзный риск того, что эти собрания будут управляться из партийных кабинетов. Однако в случае с Ельциным, партийная бюрократия явно переоценила своё влияние на них.
Интересно, что в Березники Ельцин, предполагая слежку за собой КГБ, добирался через Ленинград на каком-то военном самолете, как он сам написал «в обнимку с крылатой ракетой».
Но это было немыслимо: чтобы военные, не боясь КГБ, везли опального политика спецбортом вместе с военным грузом! Тут явно что-то не сходится… Скорее всего никакого давления со стороны КГБ попросту не было, или оно всё же было, но в режиме только наблюдения. А Ельцин, вероятно, сам себя накручивал и усматривал в своей тогдашней деятельности отсутствовавшие в реальности риск и опасность.
Не может быть никаких сомнений, что возможностей нейтрализовать Ельцина в ту пору у КГБ было больше, чем достаточно. Ещё буквально за несколько лет до этого КГБ мог легко выследить и арестовать любого диссидента. Этот аппарат слежки и подавления был и в описываемый период в полной исправности. Следовательно, вывод может быть только один: Горбачёв категорически запретил предпринимать что-либо серьёзное в отношении критиков режима вообще – и Ельцина в частности.
Прилетев в Березники прямо к началу окружного собрания, Ельцин был с триумфом внесен с бюллетень и тут же улетел обратно в Москву. Никакого влияния партийных органов на работу окружного собрания обнаружено не было. Аналогичным образом всё прошло и в родном для Ельцина Свердловске.
Окружное избирательное собрание по Национально-территориальному округу №1 (Москвы) проходило 21 февраля 1989 года, ни много ни мало, в Колонном зале Дома Союзов. Его участникам предстояло выбрать двух из десяти кандидатов для внесения их в избирательный бюллетень. Среди кандидатов были по меньшей мере три известных и авторитетных в Москве человека: сам Борис Ельцин, директор ЗИЛа Евгений Браков и летчик-космонавт Георгий Гречко.
Позже, в своих мемуарах, Ельцин писал, что на этом собрании ему задавали провокационные вопросы, инспирированные его врагами из бюрократического аппарата. Это были вопросы самого что ни на есть обывательского уровня: про квартиру дочери, про какие-то льготы в поликлинике и другие подобные. Разумеется, Ельцин гневно отвергал всякие подозрения в свой адрес и грозил небесными карами своим тайным недоброжелателям.
Это довольно странно: вопросы были из серии «мне одна женщина вчера в очереди рассказывала», и на инспирированную сверху кампанию явно не тянули. Тем более удивительно, что человек, который получил такую могучую волну народной любви именно благодаря пресловутому «сарафанному радио», выдумавшему его не произнесённую в реальности речь на пленуме, так болезненно реагировал на ситуацию, когда это «радио» обратилось против него.
Но, так или иначе, Ельцин (как и остальные кандидаты) с этими вопросами справился, и собрание перешло к голосованию. Было ясно, что выбор будет между Ельциным и Гречко, поскольку у Бракова сторонников в зале было более, чем достаточно. И тут Ельцину неожиданно повезло: Гречко отказался от участия в выборах и отдал свои голоса Ельцину. Шах и мат: Ельцина внесли в бюллетень для голосования!
Это событие вызвало необычайный энтузиазм в Москве и по всей стране. Ельцин тут же снялся с выборов в Березниках и Свердловске. Он это объяснил так: «Где бюрократы меня сняли с работы, там пусть народ меня и выберет!». Забыв, правда, что его никто не снимал: он сам просил об отставке. Причем, трижды: сначала в письме к Горбачеву, потом на заседании Политбюро, а потом уже – на пленуме ЦК.
В течение всей избирательной компании выступления Ельцина вызывали восторг, а выступления его противников – негодование. Ельцин мог говорить и делать всё, что ему было угодно, любые его слова и действия только увеличивали его и без того уже колоссальную популярность. Ельцин стал очевидным вождём столицы, отняв её у Горбачёва. Поэтому победил он своего противника Бракова весьма впечатляюще: Ельцин набрал около 90% голосов москвичей.
Именно теперь Ельцин окончательно понял, что отныне его политическая карьера зависит уже не от расположения Политбюро, а напрямую от народа. А в завоевании народного расположения у Ельцина было два грандиозных преимущества: во-первых, живущий своей собственной жизнью народный миф о нём, а во-вторых – свердловский и московский опыт «хождения в народ».
Нужно отдать ему должное: Ельцин был в то время невероятно харизматичен. Ветер истории дул в его паруса, и этот ветер он вдыхал полной грудью. Ельцин рвал со всем своим прошлым, со всеми своими номенклатурными привычками и инстинктами, шёл в неизвестность, и это, конечно, требовало от него мужества и не могло не вызывать уважения.
Первый съезд народных депутатов проходил с 25 мая по 9 июня 1989 года. Но Ельцину не удалось блеснуть на нём яркой запоминающейся речью – на фоне действительно содержательных выступлений оппозиционеров он смотрелся довольно блёкло: депутаты от прибалтийских республик предложили, ни много ни мало, осудить пакт Молотова-Риббентропа (на основании которого СССР аннексировал Эстонию, Латвию и Литву в 1940 году), Сахаров предложил провести вполне антисоветскую конституционную реформу, а Попов говорил о нежизнеспособности социалистической экономики как таковой.
Съезд показал новых ярких людей, о существовании которых народ даже не подозревал: Собчак, Станкевич, Старовойтова, Рыжов, Щелканов, Пальм, Болдырев, Алкснис и другие. Стало ясно, что в стране есть много образованных, хорошо умеющих формулировать свои мысли, ярких и смелых людей.
Это был совершенно невероятный феномен: люди не верили своим глазам и ушам! Ещё совсем недавно, из года в год, десятилетие за десятилетием серые, блёклые, вялые, одинаковые люди неопределенного возраста бормотали что-то округлое, затёртое и навязшее в зубах со всех трибун и по всем (двум) каналам телевидения. А тут в течении буквально недели-двух на них обрушился фейерверк интеллекта, ораторского мастерства, ярких метафор, неожиданных аналогий, свежих мыслей…
Горбачёву всё-таки удавалось купировать самые радикальные предложения при помощи того, что Юрий Афанасьев назвал «агрессивно-послушным большинством», но сам факт противостояния стал очевиден, тем более что заседания съезда транслировались. И в этом противостоянии наиболее перспективным для Ельцина шагом была, конечно, поддержка оппозиционеров, благо люди ждали от него именно этого.
От такого союза Ельцина с уже ставшей очевидной оппозицией можно было ожидать больших бед для партийной власти и для самого Горбачёва. А союз этот становился всё неизбежнее, тем более что родная Ельцину партия всё больше и больше отвергала его, несмотря на все его ещё недавние попытки добиться внутрипартийной реабилитации.
При выборах в Верховный совет Горбачеву с помощью «агрессивно-послушного большинства» удалось провалить кандидатуру Ельцина. Но миф о Ельцине-борце уже работал на полную мощь: никому досель не известный за пределами своего избирательного округа омский депутат Алексей Иванович Казанник отказался от своего места в Верховном совете в пользу лично ему незнакомого Ельцина. Стало очевидным, что оппозиционные депутаты стали рассматривать Ельцина в качестве союзника в борьбе с властью партийной бюрократии.
В Верховном совете Ельцин, возглавив комитет по строительству и архитектуре, вошел в его президиум и, таким образом, вновь оказался под началом избранного председателем этого президиума Горбачёва – нового главы государства. Однако, разумеется, вовсе не архитектура теперь заботила его…
Он мог чувствовать себя победителем. Посудите сами: великий и ужасный ЦК КПСС, та самая Старая Площадь, от упоминания которой ещё совсем недавно дрожали даже генералы на Лубянке, отвергла его, отчего он должен был по всем канонам просто исчезнуть и стать изгоем, а он вдруг тут-как-тут: вновь избранный депутат, с таким же как у Горбачёва мандатом, уполномоченный жителями столицы представлять их в новом парламенте!
Уже на этом первом съезде оппозиционные депутаты создали собственное своё объединение, Межрегиональную депутатскую группу (МДГ) – первую в СССР легальную оппозицию коммунистам во властных структурах. Группа, образовавшаяся вокруг Сахарова, Афанасьева, Попова и других оппозиционеров, единством мнений не отличалась, да и не стремилась к нему, провозгласив главной своей задачей отмену шестой статьи конституции, то есть борьбу против монопольного политического положения КПСС.
К работе этой группы был привлечён и Борис Ельцин. Сейчас уже неважно, кто первым сделал шаг навстречу: Ельцин или члены МДГ. Ясно только, что интерес был обоюдным, и каждый видел свою пользу от этого союза. Ельцин хотел получить выход к активной части демократически настроенной интеллигенции и напитаться от неё новыми идеями и организационной поддержкой, поскольку сам своей организационной структуры (равно как и оригинальных идей) не имел.
Ведущие же члены МДГ хотели заполучить его в качестве лидера, обладавшего достаточным организационным опытом, поскольку главный аргумент против них состоял именно в том, что МДГ – дилетанты и совершенно не понимают масштабов задач управления страной. А в логике той поры, имея лидером бывшего секретаря ЦК и кандидата в члены Политбюро, можно было легко парировать этот довод и перевести полемику в плоскость прямой борьбы идей, в которой МДГ чувствовала себя намного увереннее, чем её противники из старой бюрократии.
Едва ли Ельцин молниеносно сделался либералом и демократом, однако роль оппозиционера – уже не внутри партии, а по отношению к самой партии – открывала для него невиданные раньше перспективы. Прежде всего – возможную теперь роль общесоюзного лидера оппозиции Горбачёву. Реальность, пусть и не сразу, постепенно догоняла мифологический образ.
Характерно, что при этом безусловным лидером МДГ Ельцин не стал. Отношение к нему интеллигентов-оппозиционеров было весьма настороженным. Что и понятно, учитывая партийную карьеру и культурную неразвитость Ельцина, который, в свою очередь, и сам с подозрением относился к радикальным идеям Сахарова и других. «Сахаров и Ельцин были совершенно несовместимыми людьми», – вспоминал Гавриил Попов. Немного утрируя, можно сказать, что один другого считал американским агентом, а тот его – партийным карьеристом. Впрочем, это не мешало им вместе выступать на митингах и клеймить власть коммунистов.
Обе стороны понимали, что нужны друг другу. Оппозиционеры видели в Ельцине ту бронебойную силу и то знание аппаратной кухни, которыми никто из них не мог похвастаться. А чуть позже, в 1991 году, тот же Попов выразился по поводу привлечения Ельцина ещё жёстче (и со свойственной ему демофобией): «Народу нужен барин. Он (народ) не собирался сам работать. Должен кто-то прийти и устроить ему другую жизнь вместо той, которая его перестала устраивать».
Ельцин мог стать таким барином, в отличие от интеллигентов. Их собственное же объяснение союза с членом ЦК КПСС строилось не только на ельцинском образе борца с бюрократией и её привилегиями, но и на его опыте хозяйствования и государственного управления, которого не было ни у кого из них.
Так Ельцин довольно неожиданно для себя вынужден был разделить с оппозицией непривычные ему ценности: частную собственность и рынок, либеральную демократию, права человека и свободу слова. Действительно ли он разделил их, или, подобно значительной части населения СССР, продолжал считать Сахарова американским шпионом – сказать сложно. В целом настолько полная перестройка сознания, настолько радикальная смена приоритетов (от марксистско-ленинских к либеральным) – дело, как минимум, долгое, занимающее больше времени, чем две недели съезда. Однако совершенно ясно, что этот процесс после вхождения в МДГ начался, и начался очень интенсивно.
Практически сразу после Съезда народных депутатов, Ельцин получил предложение написать мемуары. Предложение поступило от американского издательства, но, в конечном итоге, договор был заключён с английским литературным агентом Эндрю Нюрнбергом. Этого агента предложил ему тогда ещё молодой журналист Валентин Юмашев, который в этот момент снимал про Ельцина документальный фильм. А Юмашева с Ельциным, в свою очередь, познакомил его помощник по Госстрою Лев Суханов.
В конечном итоге Ельцин на этих мемуарах («Исповедь на заданную тему») заработал несколько миллионов долларов, часть из которых он получил в том же году и, таким образом, стал едва ли не первым в СССР легальным долларовым миллионером. Разумеется, в написании этих мемуаров (как потом и всех остальных) активную помощь оказывал Ельцину Валентин Юмашев. По утверждению последнего роялти от этих книг до сих пор остаются важной частью доходов ельцинской семьи.
Ельцин очень серьезно отнесся к проекту и почти всё лето активно писал эту книгу. Он переезжал из дома родителей одного своего зятя в Пермской области на дачу в Подмосковье другого и надиктовал более 20 магнитофонных кассет. После они с Юмашевым долго правили расшифровку и, в конечном итоге, уложились в сроки, установленные издателем.
Книга вышла в конце 1989 года на Западе и почти сразу – в издательстве ПИК в СССР. Характерно, что в начале проекта, то есть весной 1989 года, ни Ельцин, ни Юмашев не верили, что книгу можно будет издать в Москве. А в конце года это оказалась уже вполне реально. Есть ли более красноречивая иллюстрация скорости тех изменений, которые происходили в стране?
Можно сколько угодно повторять мантры о преимуществах рыночной экономики, но когда в кармане появляется первая пачка стодолларовых купюр, и появляется возможность самому, вполне легально, купить всё, что душе угодно, обеспечить свою жену и детей и никак не зависеть от благосклонности начальников и клерков в каком-нибудь спецраспределителе, то становишься сторонником рынка совершенно естественно и незаметно для себя. Причём становишься необратимо и очень быстро начинаешь удивляться самому себе: как можно было всю жизнь считать естественным и логичным настолько искусственное и противоречащее людской природе явление, как социалистическая экономика планового распределения и ценообразования?
Поэтому, изучая трансформацию Ельцина «из Савла в Павла» мы считаем, что этот эпизод сыграл очень важную роль в метаморфозе партийного бюрократа в человека, который в конечном итоге помог создать в России рыночную экономику и институт частной собственности. Попросту говоря, если бы Горбачёв начал рекламировать «Пиццу Хат» лет на десять раньше, то, возможно, мы были бы избавлены от мучительного выбора им моделей реформирования, который затянулся на три года и, ничем не закончившись, привел страну к экономической катастрофе…
После лета, проведенного в литературных упражнениях, в сентябре 1989 года Ельцин отправился в своё знаменитое турне по 11 городам Соединённых Штатов Америки. Приглашение от нескольких американских университетов и фондов организовал известный тогда российский бизнесмен Геннадий Алференко. Небывалая до сих пор легальная оппозиция в СССР не могла не заинтересовать американцев, уже повально болевших горби-манией, а фигура её колоритного потенциального лидера – и подавно.
Это приглашение, по-видимому, окончательно убедило Ельцина в правильности выбранного им пути. Больше того, похоже, он воспринял его как полу-официальное, а самого себя – как политически значимую фигуру не только внутри советской оппозиции, но и на международном уровне. Так, он интересовался у американского посла, состоится ли в Нью-Йорке, куда он направлялся, официальная встреча с президентом США (и весьма удивился, что Белый дом находится не там, а в Вашингтоне).
Встреча Ельцина в Америке, хотя и не могла быть официальной, была всё же впечатляющей. Он встречался с политиками и бизнесменами, выступал в университетах и по телевидению, график его был весьма плотным.
Ельцину платили за выступления очень большие гонорары – около 100 тысяч долларов за одно выступление. Важно отметить, что значительную часть этих гонораров он потратил на приобретение одноразовых шприцов для помощи больным СПИДом в России. Однако и оставшегося хватило, чтобы вкусить все прелести общества потребления, поскольку график его турне включал и магазины, и рестораны.
Ельцин не первый раз был за границей. В прежние времена он ездил в составе партийно-правительственных делегаций в Германию и Францию. Но важно понимать регламент визитов советских делегаций в капиталистические страны в застойные годы: куцые командировочные, которых едва хватало, чтобы купить какие-нибудь пустяшные сувениры, питание всухомятку в гостиничном номере захваченными из дома продуктами, постоянное присутствие в составе делегации представителя «органов», взаимная слежка членов группы друг за другом и тому подобное.
Но теперь он впервые оказался на Западе один, бесконтрольно, с достаточным количеством денег, чтобы не считать мелочь и не питаться одними бутербродами. Американское потребительское изобилие поразило его, как неизбежно поражало тогда любого советского человека. Некоторые биографы пишут даже, что именно это изобилие и убедило его в преимуществах рынка перед плановой советской экономикой, всё больше сползавшей во всеобщий дефицит.
К тому времени Ельцин оброс уже небольшой свитой, которая в его американском турне состояла из по меньшей мере трёх человек: к уже упомянутым Алференко и Суханову присоединился пресс-секретарь (!) Ельцина Павел Вощанов. Последний оставил интересные, хотя и довольно спорные, мемуары с характерным названием «Ельцин как наваждение».
Американский визит Ельцина в этих мемуарах описан во всех подробностях. Кроме описаний раблезианского пьянства, которое не прекращалась всё время турне и включало в себя знаменитый эпизод «Ельцин публично писает на колесо самолета», они содержат очень важный для нас момент, когда Ельцин после очередного шоппинга отвел Вощанова в сторонку и тихо сказал ему: «Ты вот всё это про обновленный социализм убери из моих выступлений…». А на вопрос: «Почему?» неожиданно трезво и грустно ответил: «Не поймут».
Окруженный всеобщим вниманием, Ельцин окончательно убедился в том, что его выбор правильный, и он уже стал значимой фигурой. Ельцин, скорее всего, прекрасно понимал, чего ждут от него американцы, и азартно разыгрывал из себя разгульного и неотёсанного «русского медведя». Интуиция его не подвела: этот его имидж был встречен на ура, и его выступления неизменно сопровождались полным аншлагом.
Это новое понимание себя проявилось и во время визита в Вашингтон, где он должен был встретиться с советником по национальной безопасности генералом Брентоном Скоукрофтом. Встречавшей его Кондолизе Райс Ельцин заявил, что не тронется с места, пока ему не гарантируют встречу с президентом Бушем, и дал понять, что генерал – уже не его уровень. Только после угрозы вовсе отменить встречу, он сдался.
Впрочем, по всей видимости, Бушу доложили о желаниях строптивого визитёра и он, заинтересовавшись этим новым американским развлечением под названием «русский медведь Ельцин», сам решил поговорить с ним, заглянув на полчаса к Скоукрофту аккурат в тот момент, когда Ельцин был у генерала. А после этого советскому визитёру были организованы ещё и встреча с государственным секретарём, и выступление в совете по международным отношениям.
На встречах, в выступлениях и в интервью Ельцин, интуитивно понимая ожидания местной публики, заявлял раньше невозможные для него вещи: о кризисе СССР, о коммунизме как утопии, о нищете советского народа. Одно из интервью было озаглавлено примерной цитатой: «Ваши трущобы нам кажутся мечтой». Он даже высказал сочувствие борьбе эстонцев, латышей и литовцев за осуждение пакта Молотова-Риббентропа, а значит – их стремлению выйти из состава Союза.
На прямой вопрос «Считаете ли Вы себя коммунистом?» он довольно честно ответил так: «Ну… Я не знаю, что произойдёт после моего приезда из Америки».
Логично предположить, что ни коммунистом, ни либералом и рыночником Ельцин в тот момент не был: никаких оформленных идейных принципов у него уже не было вовсе, поскольку коммунистом в полной мере он быть уже перестал, но как демократ и рыночник ещё до конца не сформировался. Скорее всего, именно во время этого визита в нём и происходила огромная внутренняя работа: его раздирали противоречия между всем предыдущим жизненным опытом партийного бюрократа, с одной стороны, и видимым и осязаемым примером другого мира, который был очевидно богаче, эффективнее и естественнее вымученной советской системы, с другой. На эту же чашу весов нужно положить его крестьянские, кулацкие корни, репрессированного отца и яркие воспоминания о голодном детстве и нищей юности.
По привычке свои сомнения он «топил в вине». Поэтому американский вояж запомнился ещё и колоссальным количеством алкоголя (по большей части виски «Джек Дениелс») которое Ельцин выпивал ежедневно и еженощно.
В глазах американцев это добавляло ему экзотики («Пьяный медведь обнимает капитализм»), но был и скандал. Выступление Ельцина в университете Джона Хопкинса в Балтиморе, снятое телевизионщиками, с очевидностью демонстрировало, что выступавший был пьян. Сам Ельцин позже объяснял своё состояние усталостью и действием снотворного, но кадры и информация разошлись широко. В итальянской газете «Репубблика» вышла статья о пьяной лекции. В Москве перевод этой статьи был опубликован в «Правде».
Сила мифа о вожде оппозиции и борце за демократию и народное счастье проявилась в этой истории самым ярким образом. Немедленно после выхода статьи в Москве начались многочисленные митинги и пикеты в защиту Ельцина от клеветы в официальной партийной газете, а в редакцию «Правды» посыпались обвиняющие письма. И это привело к ранее невообразимому – «Правда» извинилась перед Ельциным, а главный редактор её вынужден был покинуть свой пост.
Пока Ельцин всё больше превращался в лицо оппозиции, приключения этого лица продолжились без перерыва и сразу после возвращения из Америки. В каждом из этих приключений всё более многочисленные его почитатели видели происки и покушения, организованные партийным руководством и КГБ.
21 сентября «Волга», в которой ехал Ельцин, столкнулась с «Жигулями». Разумеется, это сразу показалось крайне подозрительным и вызвало слухи о покушении.
Через неделю, 28 сентября, Ельцин упал с моста в Подмосковье. Как выяснилось позже, с этого моста нельзя было упасть без тяжёлых травм, Ельцин же отделался тем, что промок до нитки и в таком виде явился в отделение милиции, где был напоен чаем и уложен спать.
По всей видимости, в США у Ельцина начался ещё редкий в то время многодневный запой, из которого он не мог выйти и по приезде в Москву. Поэтому его за каким-то чёртом понесло на Николину Гору, где он, будучи мертвецки пьян, свалился с берега в речку. Во всяком случае именно такой является версия его бессменного с 1985 года охранника Александра Коржакова.
Версии же самого Ельцина менялись. Первое его объяснение было таким: на него было совершено покушение – неизвестные напали на него, натянули на голову мешок и бросили с моста на верную гибель, но сильный и храбрый Ельцин благополучно спасся. Кому могло понадобиться это покушение, было ясно – Горбачёву с Лигачёвым и КГБ.
Абсурдность этой версии заставила Ельцина изменить позицию. Выступая на митинге в октябре, он говорил уже о ложности самих слухов о падении с моста: «Специально в КГБ собрали совещание, чтобы дать указание распространять слухи, что Ельцин где-то напился, где-то с женщинами гулял. Они перешли уже все рамки, когда уже эта злость, видимо, затмила разум, затмила разумные действия. Их озлобленность не имеет границ, она уже перешла в явную травлю, чтобы скомпрометировать, дискредитировать депутата, который давно им, так сказать, как кость в горле, которая торчит у них, понимаешь, как гвоздь».
Но в упомянутых выше мемуарах Ельцин опять вернулся к версии о нападении неизвестных.
Как ни странно, все эти пьяные приключения вовсе не ослабляли популярности Ельцина, напротив, его слава, пусть и скандальная, росла.
А не расти она и не могла. Первый съезд народных депутатов стал, видимо, той точкой невозврата, за которой обрушение коммунистического колосса стало неизбежным. Параллельно с тем, как в Восточной Европе падали один за другим марионеточные братские режимы, менялось и советское общество. Настроения населения, особенно в условиях растущей бедности и дефицита едва ли не всех товаров, становились всё более радикальными, а партийная власть ничего не могла с этой радикализацией поделать, тем более что сама же провозгласила курс на демократизацию.
В городах всё чаще собирались по любому поводу массовые митинги, в прессе и на телевидении власть критиковали уже открыто, в республиках СССР национальные движения прямо провозглашали своей целью выход из него, а в некоторых начались и продолжались кровавые национальные столкновения.
Летом 1989 года начались шахтёрские забастовки – первые массовые (пролетарские!) забастовки в СССР. Начавшись с Кузбасса, они перекинулись на Донбасс, Казахстан и Молдавию. Требования бастующих, поначалу только экономические (о росте заработной платы, улучшении условий труда и решении проблемы товарного дефицита) направлялись не местным властям, а прямо в новый Верховный совет. И постепенно требования эти становились политическими, пока не дошли до прямо антисоветского градуса, в целом хорошо сочетавшегося с требованиями Межрегиональной депутатской группы.
У митингов и пикетов в городах, у обличительных статей и телепередач, даже у бастовавших шахтёров оформилось главное лицо, адресат и надежда – Борис Николаевич Ельцин. Один из шахтёрских вождей Михаил Кислюк вспоминал: «Чем он привлекал шахтёров? Ельцин тогда был популистом в хорошем смысле слова. Нам нравилось, что он выступал против бюрократии и коррупции. Нас впечатляла его простая манера общения… Ельцин начал бороться с Горбачёвым, в котором мы разочаровались. Мы тогда решили, что Ельцин и есть тот самый лидер, который искренне борется за перемены, рыночную экономику и всеобщую справедливость. Мы, конечно, были очень наивными».
И Ельцин оседлал эту волну. Оказалось, что на митингах он мог выступать гораздо более ярко и решительно, чем на пленумах и конференциях, превращаясь из номенклатурщика в публичного политика и митингового оратора. Видимо, именно это и была его стихия. Юрий Прокофьев, последний первый секретарь московского горкома КПСС, утверждал: «По своему характеру Ельцин не созидатель. Он действовать может только в накаленной обстановке. Словно черт какой-то внутри просыпается… Делает ходы быстро, интуитивно, точно. А когда всё спокойно — апатия, меланхолия».
В декабре в Москве прошёл второй съезд народных депутатов. Вечером после третьего дня работы съезда, после довольного нервного выступления, внезапно умер академик Сахаров. Ему было всего 68 лет. Похороны его превратились в массовый митинг, выступавшие на котором винили в смерти академика партийную элиту (а некоторые прямо утверждали, что Сахаров был убит). Главным действующим лицом этого митинга, как и всех последовавших, был Ельцин. После смерти Сахарова он стал, наконец, несомненным лидером Межрегиональной депутатской группы, да и всей оппозиции.
Процесс формирования Ельцина как лидера оппозиции завершился: из яйца вылупился птенец и полетел. С каждым взмахом его крыльев он становилась всё сильнее и сильнее, и скоро уже все люди увидели, что в небе кружит большая птица высокого полета…

Глава 5. Ельцин. Россия

После смерти Андрея Сахарова, к весне 1990 года, Борис Ельцин стал уже бесспорным лидером демократической оппозиции союзным властям. В этом качестве он отправился во Францию и там участвовал (вместе высланным в 1978 году из СССР философом и писателем Александром Зиновьевым) в программе «Апостроф» на французском TV.
Ельцин презентовал свои только что вышедшие мемуары «Исповедь на заданную тему» и отвечал на вопросы о положении дел в СССР и в оппозиционном движении. Он много критиковал Горбачёва и его желание стать президентом СССР, говорил о невозможности перестройки КПСС (хотя и выразил слабую надежду на будущий, XXVIII съезд), о необходимости демократии и рыночной экономики, о своём окончательном отказе от партийных привилегий (в виде машины «Волга»).
Примерно через час после начала разговора произошёл странный, но примечательный диалог. Ведущий задал прямой вопрос: «Хотите ли Вы, господин Ельцин, заменить Горбачёва и стать номером первым в Советском Союзе?». «Нет!», – уверенно ответил Ельцин, и явно ошарашенный ведущий изумленно спросил: «Почему?». В ответ Ельцин, хитро улыбаясь, с самым многозначительным видом, отчеканил: «Потому что будущее – за Россией».
Было заметно, что ведущий совершенно не понял этого заявления, смутился и поспешил сменить тему. Похоже было, что и другие участники передачи не поняли Ельцина. Это и неудивительно: в качестве самостоятельного политического феномена Россия тогда ещё не существовала, и в создании большинства людей (особенно за пределами СССР) Россия была общеупотребительным синонимом СССР.
Историческая Россия была уничтожена большевиками и уже давно являлась лишь полумифическим местом обитания персонажей русской классической литературы, а существовавшая в тот момент союзная республика c труднопроизносимым названием «РСФСР» была лишь административно-бюрократическим курьезом и оригинальной индивидуальностью и значимой ролью не выделялась.
С одной стороны, Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР) была одной из пятнадцати республик Союза и даже занимала в нём слегка привилегированное положение: со сталинских времён советский гимн начинался словами о республиках, которые «сплотила навеки великая Русь». Русская национальность была хорошим преимуществом при поступлении в учебные заведения и занятии карьерных должностей. В эфире государственных радио и телевидения постоянно звучали душераздирающие патриотические песни о любви к России, в большинстве своём добротного, северокорейского качества.
Но при этом никакой отдельной политической реальностью РСФСР не была. Если, например, Армения, Узбекистан или Эстония были вполне определёнными (национальными и даже в какой-то мере экзотическими) реальностями, то в России определённости не было. Столицей РСФСР была столица СССР, Россия была единственной республикой, не имевшей своей коммунистической партии, Россия, как и СССР, включала в себя собственные (далеко не русские и даже не славянские) национальные автономии второго и даже третьего федеративного уровня.
В целом, РСФСР представляла собой имперскую тень Союза и мало отличалась от него. В мае 1990 года (когда, собственно, уже было поздно) уходивший в отставку председатель президиума Верховного Совета РСФСР Виталий Воротников жаловался: «Часто Россию идентифицируют с СССР, и критика центра по привычке адресуется и Российской федерации».
Поэтому идея Межрегиональной депутатской группы (единственной более или менее оформленной оппозиции союзным властям), которую так загадочно озвучил Ельцин в Париже, с одной стороны, была весьма неожиданной, но с другой стороны – простой и даже банальной: превратить РСФСР в структуру организованного и властного противостояния союзному центру, подобно тем национальным союзным республикам, которые уже прямо заявляли о своём стремлении выйти из СССР.
Если вдуматься, то эта мысль лежала на поверхности: уж коль у России как у РСФСР (а другой субъектности у России тогда не существовало) нет никаких привилегий и преимуществ по сравнению с другими союзными республиками, а даже, напротив, есть определенные «поражения в правах», то, следовательно, нет и никаких дополнительных обязанностей и ограничений.
А значит, она легко может присоединиться к хору тех республик, которые настаивают на своей независимости и самостоятельности. Но в случае с РСФСР начинал играть свою роль эффект масштаба: СССР без РСФСР превратился бы в бессмысленного нежизнеспособного уродца, буквально повис бы в воздухе (где столица и органы управления?) и полностью потерял бы смысл.
То есть выйти из СССР, не разрушив его, РСФСР не могла: Союз как таковой строился на ней, а значит, всякие разговоры о государственном суверенитете РСФСР были фактически разговорами о роспуске СССР, хотя и без произнесения этих слов.
Это понимали и в Кремле, причём такая перспектива виделась там совершенно кощунственной. В марте 1990 года советский премьер Николай Иванович Рыжков говорил: «Если придут Ельцин и другие, они, конечно, устроят невероятное. Они уже сейчас объявили: мы введем торговлю на валюту. Пожалуйста, мы будем нефть Украине продавать, но плати валюту. То есть они действительно на Россию делают ставку и через Россию разрушат нашу страну».
Это был очень остроумный маневр: оставив без боя Горбачёву все союзные властные структуры (и съезд народных депутатов, и уже планировавшийся к тому времени президентский пост), оппозиционеры во главе с Ельциным приняли решение бороться за структуры российские, что в перспективе должно было превратить инициатора Перестройки в царя без царства. Что, как мы знаем, в последствии и случилось…
Если раньше вся деятельность оппозиции фактически ограничивалась только идеологическим противостоянием союзной партийной элите, то теперь появлялась возможность противостояния организационного, то есть, получив властные полномочия в РСФСР, можно было реконструировать её так, чтобы именно Россия стала образцом работающей демократии, процветающей рыночной экономики, действительных прав и свобод её граждан, а замшелые коммунистические принципы сохранились бы только в головах ретроградов в Кремле и на Старой площади, да и то ненадолго: Москва ведь тоже находится в России.
Возведение невиданного нового политического образования, демократической России, началось уже в январе 1990 года, когда известные оппозиционеры и члены МДГ (Гавриил Попов, Сергей Станкевич, Николай Травкин и другие) провозгласили создание нового избирательного блока с соответствующим названием: «Демократическая Россия» (ДР).
В отличие от МДГ (группы уже избранных поодиночке депутатов), новая организация была ориентирована на сплочённое участие (и победу) в предстоявших выборах в РСФСР на всех уровнях – от местных советов до съезда народных депутатов. В остальном мире подобные организации называются обычно политическими партиями, но в этом случае такое наименование было невозможно. Во-первых, потому что никакие официальные партии в СССР, помимо КПСС, всё ещё не были разрешены, а во-вторых, из-за большого разброса мнений и позиций членов этого блока, мало совместимого с партийной солидарностью.
Но речь всё же шла уже о реальном организационном предвыборном оформлении оппозиции. С ясной целью: победы на выборах всех уровней в РСФСР. С ясной начальной программой: отмена шестой статьи конституции (о «руководящей и направляющей», то есть исключительной роли КПСС) и создание многопартийной системы, свобода слова и печати, возрождение частной собственности и рыночной экономики (со всевозможной социальной защитой населения). И с ясным лидером: всенародно известным борцом и героем Борисом Николаевичем Ельциным.
Кому внутри МДГ первому пришла в голову мысль о России как о площадке для борьбы с Горбачёвым и союзной элитой и как о властной альтернативе СССР – теперь уже установить невозможно. Это мог быть плод отвлеченных логических рассуждений (и тогда это больше похоже на «профессорскую» часть МДГ), а могло стать результатом бюрократической искушенности и хорошего понимания того, как функционирует властный механизм (и тогда эта идея могла принадлежать самому Ельцину).
Михаил Полторанин в одном из своих поздних интервью даже договорился до такой экзотической теории, что идею развала СССР через захват власти в России Ельцин привез из своей поездки в Америку. И что будто бы по возвращении из США он под страшным секретом излагал ему эту идею. Так или иначе, но по свидетельству Валентина Юмашева, уже в процессе написания своих первых мемуаров, то есть со второй половины 1989 года, Ельцин постоянно возвращался в разговорах с ним к теме предстоящих выборов в РСФСР и к тому, как все устроить так, что, получив власть в России, можно будет уже не бороться за власть в СССР: это станет уже по тем или иным причинам неактуально.
Впрочем, не следует думать, что, сделавшись вождём демократов (именно это чрезвычайно расплывчатое название закрепилось за противниками рушившегося коммунистического режима) Ельцин раз и навсегда порвал с КПСС и её руководством. Как это ни странно, одно вовсе не исключало в то время другого.
Горбачёвская Перестройка находилась уже в той стадии, когда можно было провозглашать свою приверженность частной собственности и капиталистическому рынку и оставаться в то же время членом ЦК коммунистической партии.
Впрочем, она к тому времени уже не была ни коммунистической, ни партией.
Коммунистической она не была потому, что фактически отказалась уже от марксизма с его материализмом и атеизмом, от задачи строительства коммунизма, признала имеющими право на жизнь частную собственность и рыночные отношения, встала на путь «буржуазного перерождения» и идеологически превратилась в стандартную левую партию, каких на Западе было пруд-пруди.
А партией она перестала быть потому, что многие её члены внутри партии вели идеологическую борьбу, которая, зачастую, была намного острее борьбы с их беспартийными оппонентами. Более того, многие группировки внутри партии для своей победы над другими группировками вступали с союз даже с прямыми противниками не только коммунистической, но и вообще левой идеологии.
Всякие представления о партийной дисциплине и хотя бы самой поверхностной идеологической однородности были утрачены. В ответ на массовый выход из КПСС ее членов, начался широкий прием в партию всех желающих, и руководство партии с прискорбием обнаружило, что желающих этих, по сравнению с ещё недавним прошлым, было всё меньше и меньше. А у тех, кто ещё изъявлял желание «стать коммунистом» и быть «в авангарде строителей нового общества» на лбу было написано, что они либо откровенные карьеристы, либо им за это пообещали выписать премию…
Значительная часть известных демократов (в том числе и Ельцин) оставалась членами КПСС. Но оставаться в возглавляемой Горбачёвым партии, соблюдая все её нормы, запреты и иерархии, они уже не желали. Партия сама по себе оказалась объектом атаки демократов – изнутри. Ещё в декабре 1989 года Ельцин, Афанасьев, Гдлян, Травкин, Чубайс и другие противники Горбачёва создали внутри КПСС «демократическую платформу», одну из нескольких новых партийных группировок.
В начале 1990 года Ельцин много раз говорил в различных своих выступлениях о надеждах на радикальные реформы в партии, которые могли бы начаться на запланированном на лето 1990 года XXVIII съезде. Надежды эти (весьма, заметим, слабые, по утверждениям самого Ельцина) по большей части сводились к преобразованию партии в социал-демократическую или в просто демократическую, что позволило бы ей отмежеваться от её кровавого или застойного прошлого.
Попросту говоря, Ельцин и его единомышленники не были уже коммунистами в традиционном смысле, но сохраняли надежду использовать мощный, разветвлённый, хотя и раздираемый противоречиями партийный аппарат для своих целей.
При этом надежд на КПСС становилось всё меньше не только у Ельцина, но даже и у Горбачёва. Генеральный секретарь ЦК КПСС понимал, что «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций» (шестая статья конституции СССР 1977 года) партия больше быть не могла, и ему придётся с этим считаться. Идя вслед за общественным мнением, под давлением оппозиции Горбачев сам инициировал фактическую отмену шестой статьи конституции.
14 марта 1990 года III съезд народных депутатов СССР принял поправки к конституции, и эта шестая статья стала совсем другой: «Коммунистическая партия Советского Союза, другие (!) политические партии, а также профсоюзные, молодежные, иные общественные организации и массовые движения через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах участвуют в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами».
То есть КПСС утратила своё монопольное политическое положение, многопартийность оказалась конституционно гарантированной, а стало быть, главная основа власти Горбачёва теперь со всей неизбежностью должна была оказаться приведённой в принятую во всем мире норму: то есть стать не партийной, а государственной. Горбачёв должен был стать первым (и, добавим, последним) президентом СССР.
Поэтому III съезд народных депутатов СССР ввёл в конституцию должность президента СССР и тут же, 15 марта, избрал на эту должность Горбачёва (впрочем, не слишком уверенно: первый президент получил меньше 60% голосов съезда при безальтернативных выборах). Председателем Верховного Совета СССР (то есть уже не главой государства, а просто спикером парламента) стал горбачёвский протеже Анатолий Иванович Лукьянов.
Разумеется, ни о каких всенародных выборах президента СССР в тот момент и речи быть не могло: в честной и прямой конкуренции с популярным в народе Ельциным, Горбачёв едва ли имел шансы на это президентское кресло. Но опасения Горбачёва оказались напрасными: Ельцин такой конкуренции ему сознательно не составил, сосредоточившись на России, то есть в тот момент, на выборах на съезд народных депутатов РСФСР.
Задним числом, анализируя эту ельцинскую тактику, нельзя не признать, что она была блестяще продумана и даже как-то по-азиатски изящна в своем коварстве. Ведь, если допустить, что он стал бы во главе тогдашнего СССР, ему пришлось бы либо гасить (в том числе и грубой силой) те волны сепаратизма и межнациональных конфликтов, которые захлестнули страну, либо дать стране развалиться и утратить власть, к которой он так стремился.
В тот момент в планы Ельцина, очевидно, не входило ни первое, ни второе: он не хотел становиться ни кровавым душителем свободы и самоопределения народов, ни тем «охотником, который убьет Бэмби», то есть лично поставит точку в истории СССР, заодно лишив себя президентского кресла. Этот выбор он вполне рационально и осмотрительно предоставил Горбачёву.
Беспечный Горбачёв, не видя подвоха, с радостью воспользовался представленной ему возможностью и лихо сел в кресло главы умирающего государства. Мышеловка истории захлопнулась: жить этому государству оставалось меньше двух лет. Но за эти оставшиеся ему месяцы Горбачёв заплатил сполна: уже был разогнан митинг в Тбилиси с 19 трупами, а ещё предстоял штурм телецентра в Вильнюсе, стрельба в Риге и масса других малоприятных эпизодов…
При всём этом Горбачёв, в свойственной ему манере, не желал сразу рубить хвост собаке: он остался генеральным секретарём ЦК КПСС, хотя должность эта и потеряла свою властную значимость. Сам Горбачёв это довольно цинично прокомментировал так: «нельзя собаку отпускать с поводка».
Избрание Горбачёва президентом СССР стало бы чрезвычайно важным и заметным событием, если бы его не затмили проходившие параллельно выборы народных депутатов РСФСР. Кандидатами в народные депутаты РСФСР было выдвинуто 8254 человека. В ходе выборов 4 марта и повторного голосования 18 марта было избрано 1026 народных депутатов РСФСР. Ещё 34 депутата были доизбраны в мае 1990 года в результате повторных выборов. 8 мест остались вакантными, поскольку выборы по каким-либо причинам не состоялись.
Информационное сопровождение в прессе и ажиотаж вокруг этих выборов были настолько мощными, что победа выдвиженцев Демократической России, казалось, была предрешена на всех уровнях, даже несмотря на то, что главное требование демократов – отмена (или изменение) шестой статьи конституции СССР было выполнено без их участия самим Горбачёвым и его «агрессивно-послушным» съездом народных депутатов СССР.
Ни пропагандистский аппарат КПСС, ни КГБ никак не могли (и, похоже, даже не пытались) помешать этим победам. В большинстве крупных промышленных центров (включая обе столицы) победили демократы. Избиравшийся от родного Свердловска Борис Николаевич Ельцин предсказуемо набрал около 95% голосов.
В избирательной компании ему помогал земляк, народный депутат СССР и член МДГ Геннадий Бурбулис. Этот энергичный, очень организованный и решительный человек много лет преподавал общественные науки в Уральском политехническом институте, выпускником которого был Ельцин. На следующие два года Геннадий Бурбулис станет одним из самых близких для Ельцина соратников и помощников. И его роль в становлении Ельцина как демократического политика трудно переоценить.
За два последовавших за выборами народных депутатов РСФСР месяца победы демократов были закреплены организационно – республика уверенно превращалась в оплот антигорбачёвских сил. В апреле председателем московского городского совета народных депутатов стал Гавриил Попов, в мае председателем ленинградского совета – Анатолий Собчак. Столицы, таким образом, оказались в руках демократов. Но столицей какого именно государства была Москва – СССР или РСФСР? Риторический этот вопрос становился всё более актуальным на фоне ставшего очевидным к этому времени парада суверенитетов союзных республик. И Россия постепенно занимала своё место в этом параде.
Нам ничего не удалось узнать относительно того, руководил ли Ельцин общероссийской избирательной компанией «Демократической России» или сосредоточился только на собственном избрании в Свердловске. Косвенно о последнем говорит то, что в разгар избирательной компании он уехал во Францию (о чем мы написали выше): скорее всего, он действительно самоустранился от руководства «Демократической России», лишь позволяя ей ссылаться на его поддержку. Формально он не был даже членом ДР и не входил ни в какие её руководящие органы.
Такое поведение станет для него характерным всю его последующую политическую жизнь: в дальнейшем он никогда не будет руководить никакой политической партией и никогда прямо никакой партии не поддержит. В сугубо прагматическом плане это имело свои резоны: благодаря этой тактике он не был связан никакой партийной доктриной и поэтому его нельзя было упрекнуть в отступлении от «линии партии», поскольку никакой линии он не присягал. Это давало ему необходимую свободу действий и позволяло достаточно гибко менять свою позицию в зависимости от настроений масс и политической конъюнктуры.
Но при этом он благосклонно позволял поддерживать себя тем политическим партиям, которые пользовались в тот или иной момент определенной поддержкой в народе, но в то же время нуждались в его покровительстве для усиления своих позиций.
Став сам по себе уникальным политическим явлением, фактически – партией, состоявшей из одного человека, Ельцин мог своей поддержкой усилить ту или иную политическую силу, но сам в их поддержке для победы на выборах (во всяком случае, в тот момент) не нуждался. И эта исключительность его позиции имела и сильные и, разумеется, слабые стороны. И, как всегда это бывает, сильные стороны обнаружились сразу, и дали быстрый, но кратковременный эффект, а слабые проявились позднее, но фатальнее…
По умолчанию, Ельцину, как неформальному лидеру демократов, отводилась, конечно, в процессе прихода их к власти в РСФСР первая роль. Но сыграть он её мог только на съезде народных депутатов – в новом высшем органе власти в России. До начала же съезда его без пяти минут лидер отправился в Испанию (За каким чертом его туда понесло? Будто в России в тот момент у него не было дел…).
Как это не раз уже случалось с Ельциным, любые, даже самые неприятные, происшествия только увеличивали его славу и достраивали героический образ. Во время этой испанской поездки самолёт, на котором летел Ельцин, попал в аварию, причём довольно серьёзную, судя по тому, что Ельцин получил травму позвоночника, потребовавшую хирургической операции. Разумеется, немедленно появились многочисленные слухи о руке КГБ, организовавшей эту аварию. А уже во время съезда народных депутатов эти слухи начали широко обсуждаться в прессе, что резко повысило вес и перспективы пострадавшего.
Первый съезд народных депутатов РСФСР проходил в Москве с 16-го мая по 22-е июня 1990 года. И этот съезд, несмотря на демократическое победы, стал для Ельцина и всех лидеров ДР первым серьезным испытанием. Дело в том, что вопреки ожиданиям, «Демократическая Россия» даже близко не приблизилась к тому, чтобы набрать большинство голосов на съезде. По результатам выборов на 1068 мест ДР смогла провести только 148 своих членов (меньше 15%).
Уже во время работы съезда, когда было принято решение о создании фракций, во фракцию «Демократическая Россия» записалось чуть больше депутатов – 205. А всего «Демократическая Россия» в лучшем случае могла рассчитывать не более, чем на 300 голосов. Это было, безусловно, много, но явно недостаточно, чтобы контролировать съезд.
На съезд было избрано и множество коммунистов. Действительных хрестоматийных коммунистов, а не таких членов партии как сам Ельцин и его коллеги по демократическому движению. Преображение России из формального дублёра СССР в отдельную политическую реальность заставило и их обратить на неё внимание.
Ещё зимой в КПСС, в которой и без того неостановимо плодились направления, платформы и движения, активно обсуждалась возможность создания российской республиканской коммунистической партии, которой главная республика СССР всегда была лишена. Уже во время съезда, с благословения Горбачёва такая партия (КП РСФСР) была создана. Возглавивший её Иван Кузьмич Полозков, ортодоксальный коммунист и принципиальный противник демократов, был по выражению Горбачёва «неплохой парень, хотя и звёзд с неба не хватает». Он и стал одним из конкурентов Ельцина на съезде.
Конкуренция эта развернулась при избрании председателя Верховного Совета России. Органы власти РСФСР должны были повторять на республиканском уровне союзную систему. Высшим из них стал съезд народных депутатов, в перерывах между съездами должен был действовать избранный на съезде Верховный Совет, а его председатель в условиях отсутствия президентского поста и оказывался новым главой республики.
Поэтому и конкуренция на этих выборах была серьёзной. Впрочем, практически по всем воспоминаниям, Горбачёв отнёсся к созданию реальной альтернативы Ельцину довольно беспечно, поддерживая в качестве своего кандидата то тогдашнего российского премьера Александра Власова, то Ивана Полозкова, то снова Власова вместо Полозкова.
Но даже в условиях такой неопределённости и невнятности со стороны союзного центра и относительного преобладания на съезде Демократической России победа Ельцина 29 мая была трудной – он был избран 538 голосами (при необходимых 534), то есть с минимальным перевесом в четыре голоса, и только с третьей попытки.
Для того, чтобы добиться дополнительных 200–250 голосов, Ельцину пришлось проявить чудеса дипломатии и переговорного искусства. В конечном итоге компромисс был достигнут за счет коалиции с депутатами, представлявшими национальные автономии и с некоторыми другими депутатскими группами регионалов и производственников, не имевших четкой идеологической позиции.
Платой за их поддержку явился пост первого заместителя председателя Верховного Совета. Его Ельцин пообещал отдать представителю национальных автономий Руслану Хасбулатову, профессору московского Плехановского института и одновременно депутату от Чечено-Ингушской АССР. Ельцин и ДР выполнили свое обязательство: при их поддержке Хасбулатова избрали 5 июня.
Однако большинство, которое получил Ельцин в Верховном Совета РСФСР было явно инерционным: по меньшей мере половина из тех, кто его поддерживал, не были людьми твердых демократических убеждений. И в дальнейшем всем «твёрдым демократам и рыночникам» в этом пришлось убедиться. Общеизвестно, что эта коалиция не продержалась и двух лет: к лету 1992 года от нее не осталось и следа…
Наверное, уже есть масса исследований о том, что собой представляло это левоцентристское «болото» в Верховном Совете РСФСР, которое позже тиражировалась каждый раз на выборах очередной Государственной Думы. И в рамках нашего проекта мы не ставим себе задачи дать подробное описание этих типажей. Но более-менее общую характеристику этих людей дать необходимо, чтобы можно было понять тот контекст, в котором действовал наш герой.
Для того, чтобы лучше понять, что это были за люди, нужно знать, что одним из наиболее спорных проектов Горбачёва (интересно, кто его надоумил?) были выборы директоров заводов. По разрушительной силе для экономики СССР (и без этого находившейся в кризисе) этот горбачёвский шедевр можно сравнить лишь с выборами командиров воинских частей в русской армии сразу после Февральской революции в 1917 году.
Разумеется, директорами были выбраны популисты и демагоги, криворукие горлопаны (по большей части из коммерческих директоров и секретарей парткомов), которые, вытеснив прежнюю брежневскую генерацию директоров-технократов, тут же принялись крутить свои гешефты, пользуясь вновь открывшимися возможностями в виде кооперативов, малых предприятий, арендных подрядов и прочих форм горбачёвского квази-рынка.
Большие специалисты пустить пыль в глаза и переложить ответственность на плечи вышестоящего начальства, они тут же объявили себя солью земли и теми, на ком всё держится. Демократическая интеллигенция из ДР, как завороженная, глядела всем этим «матерым товаропроизводителям» в рот и видела в них спасителей Отечества. Это «производственное» лобби, усиленное такого же качества аграриями, обладало серьезными для того времени финансовыми возможностями и было абсолютно уверенно, что настало его время.
Разумеется, они (либо напрямую, либо через свои представителей) были густо представлены на съезде народных депутатов РСФСР, а потом и в Верховном Совете. Не имевшие никаких твёрдых идеологических убеждений, эти хитрованы были этакими сметливыми «справными мужичками», тонко чувствовавшими, куда ветер дует, и где можно поживиться. Они были готовы поддержать любого, в ком видели конкретную выгоду для себя. В тот момент они увидели в Ельцине своего, то есть производственника из провинции, простого и понятного им «заводчанина» (хотя он и был «строитель», что, впрочем, тоже ценилось в их кругу). К тому же – лидера, обладавшего харизмой, популярного в народе и набиравшего политический вес.
К этой же группе примыкали и провинциальные аппаратчики, выходцы из партийных и советских органов: обкомов, облисполкомов, отраслевых министерств, а также упомянутые выше представители национальных автономий.
Скорее всего, Ельцину с ними было легко. Это была его стихия. С этими людьми он мог разговаривать на одном языке. У него с ними было значительно больше общего, чем с образованной и продвинутой молодежью из ДР или московско-питерской профессурой из МДГ. Собственно, уникальность Ельцина в тот момент и заключалась в том, что он единственный мог объединить с одной стороны демократов ДР, а с другой стороны, всю эту промышленно-аграрную тусовку. Ни в том, ни в другом лагере не было иной способной на это фигуры. Он идеально подходил на эту роль, и он с ней справился. Во всяком случае – в тот момент.
Не менее важной победой демократов стало принятие съездом декларации о государственном суверенитете РСФСР в ельцинской редакции. Сам факт принятия декларации о суверенитете в это время не представлял уже собой ничего революционного. Парад суверенитетов союзных республик был в самом разгаре, и главным делом Горбачёва – теперь президента СССР – было предотвращение выхода их из состава Союза, а для этого необходимо было Союз так или иначе реформировать, преобразовав формальную советскую федерацию в реальную.
В рамках планов обновлённого Союза такие декларации даже приветствовались, хотя подобные суверенитеты вовсе не означали собственно государственной независимости. В начале работы съезда свою редакцию декларации (согласованную с Кремлём) предложил уходивший с политической сцены глава старой РСФСР Виталий Воротников. Но редакция эта не могла удовлетворить Ельцина и его союзников.
Редакция, предложенная Демократической Россией, внешне казалась радикальнее кремлевского варианта, но при этом, в основном, ломилась в открытую дверь: она провозглашала многопартийность, хотя это уже было сделано на союзном уровне, и приоритет законов РСФСР над союзными (что и сделало бы её суверенной), но при этом само существование СССР под сомнение не ставилось: Ельцин заявлял лишь о необходимости заключения договора с Союзом, что также не несло в себе ничего из ряда вон выходящего – сам Горбачёв уже начал разработку новых союзных отношений и договоров.
Нужно признать, что в этой декларации были действительно серьёзные и оригинальные для того времени вещи: разделение властей (а не «вся власть советам!» как у других) и расширение прав автономий в составе РСФСР.
Впрочем, важно не забывать, что декларация эта была именно декларацией: многообразие партий, новые органы власти, реализация федеративности и, тем более, суверенные законы, – всё это было делом будущего, всё это только предстояло создавать, устанавливать и принимать.
12 июня (теперь этот день отмечается как праздник «День России») декларация была принята большинством съезда. Одним из аргументов для голосования за неё стала угроза публикации поимённого списка голосовавших против в газете «Аргументы и факты»: уровень поддержки Ельцина и его союзников в общественном мнении был настолько велик, что факт голосования против ельцинской декларации неизбежно и сильно компрометировал бы голосовавшего. Правда, демократам скоро пришлось убедиться, что в России существовал огромный разрыв между так называемым «общественным мнением» и собственно обществом, поскольку подавляющая часть этого общества никакого мнения не имела и иметь не хотела…
То, что в международном обществоведении называется «Silent majority» и то, что у Пушкина в «Борисе Годунове» ёмко сформулировано как «народ безмолвствует» – всё это вскоре станет очевидным и для России. Может быть даже в большей степени, чем для устоявшихся демократий Запада. Но не будем забегать вперед. Все эти проблемы ещё не встали в полный рост, и Россия находилась в прекрасной стадии наивной, детской радости от свободы и открывавшихся перспектив.
Удивительнее всего было практическое бездействие Горбачёва. Михаил Сергеевич присутствовал на съезде и даже выступил в конце его с довольно невнятной речью, главным образом критиковавшей свойства характера Ельцина, но не сделал более ничего.
Таким образом, Ельцин достиг намеченной цели: получил в своё распоряжение Россию и сделал её отдельной, противопоставленной Горбачёву, политической силой. В Москве установилось фактическое двоевластие, а будущее СССР (уже прочно ассоциировавшегося с Горбачёвым и его окружением) становилось всё более призрачным.
Характерно, что при этом никакого непримиримого антагонизма между Ельциным и старой партийной элитой, Горбачёвым и ЦК КПСС не было. Этот антагонизм декларировался на митингах, в выступлениях и интервью Ельцина и в прессе, но на деле отношения оставались довольно ровными. Горбачёв вынужден был смириться с новым государственным статусом Ельцина, а Ельцин не мог не считаться с главой всё ещё существовавшего государства. Вступая в должность председателя Верховного Совета РСФСР, Ельцин активно пользовался организационными и кадровыми советами Воротникова и самого Горбачёва.
Интересно, что последовательный борец с привилегиями элиты Ельцин на новом посту немедленно обзавёлся ими. Сам он оправдывался так: «Когда я был депутатом Верховного Совета – отказался от депутатской машины, от дачи. Отказался и от специальной поликлиники, записался в районную. И вдруг столкнулся с тем, что здесь не отказываться надо, а выбивать! Поскольку руководителю России были нужны не «привилегии», а нормальные условия для работы, которых на тот момент просто не было. Это внезапное открытие меня так поразило, что я капитально задумался: поймут ли меня люди? Столько лет клеймил привилегии, и вдруг... Потом решил, что люди не глупее меня. Они ещё раньше поняли, что бороться надо не с партийными привилегиями (sic!), а с бесконтрольной, всеохватной властью партии, с ее идеологией и политикой».
Так бесславно закончилась эпоха борьбы с привилегиями: новому Ельцину, уже не оппозиционеру и критику, а важной политической фигуре, главе суверенной России, оказались жизненно необходимыми и спец-медицина, и спец-гараж, и спец-повар, и специальная загородная резиденция (да не одна). Теперь это стало называться «нормальные условия», соответствовавшие высокому статусу. Что ж, сослужив свою службу, борьба с привилегиями оказалась лишней для дальнейшей карьеры Ельцина и поэтому была безжалостно выброшена и забыта тем, кому она проложила дорогу на властный Олимп. И то верно: кому нужен Олимп без привилегий?

Теперь Ельцину стали нужны более масштабные лозунги. И большинство из этих лозунгов были уже давно сформулированы. Однако множество раз произнесённые слова о демократии и рыночной экономике нуждались в конкретном наполнении, а это требовало большой работы и большого риска. Но один из этих масштабных лозунгов можно было реализовать громко и без серьёзных усилий и рисков – антикоммунистический.

История КПСС во многом была историей её съездов. С 2 по 13 июля 1990 года проходил последний из них – XXVIII. Расколотая на всевозможные движения и платформы партия, лишённая своей «руководящей и направляющей» роли, осудившая значительную часть своей истории, неустанно критикуемая (в том числе её же членами), превратилась из всевластной силы в умиравший жупел, от которого следовало дистанцироваться.

Это и проделал на съезде член ЦК КПСС Ельцин – по обыкновению громко и показательно. Предложив обновить и переименовать партию и ожидаемо не встретив всеобщей горячей поддержки, Ельцин заявил о своём выходе из КПСС, а вместе с ним это сделали Собчак, Афанасьев, Попов и другие демократы. Это было красиво, по-существу правильно и совершенно неопасно: как говориться, «легко пинать мертвого льва»…

Отныне в качестве главного показателя своих демократических убеждений Ельцин демонстрировал именно антикоммунизм, постепенно совершенно отождествив то и другое. Но этот антикоммунизм никак не помогал ему выполнять другие, заявленные в том числе в декларации о государственном суверенитете России, задачи.

Одной из главных задач, стоявших перед новым руководством РСФСР, была стабилизация экономического положения и построение рыночной экономики. Для этого было сформировано правительство во главе с тогдашним первым заместителем председателя совета министров СССР и бывшим министром авиационной промышленности СССР Иваном Силаевым.

Это очень важный штрих к пониманию ситуации: Иван Силаев был довольно искушенным во внутриполитических вопросах человеком и тот факт, что он согласился пересесть из кресла первого вице-премьера правительства СССР в кресло российского премьера, было ярким свидетельством того, что политическая элита уже хорошо понимала, в чьи паруса дует ветер истории…

Но едва ли, заполучив Силаева, Ельцин приобрел человека, способного решить стоявшие перед страной проблемы и уж тем более – провести рыночные реформы. Ельцину потребовалось ещё год с лишним, чтобы перестать тасовать колоду известных менеджеров-производственников и аппаратчиков: независимо от их личных качеств, они не обладали необходимыми знаниями и опытом для решения актуальных задач.

Эти задачи требовали совершенно другого опыта и других знаний. Забегая вперед, можно сказать, что в тогдашнем СССР необходимого опыта для проведения рыночных реформ не было ни у кого. А старый опыт производственника-технократа (даже самого высокого класса) скорее мешал, чем помогал, и совершенно для этого не годился.

Соответственно, искать подходящие кандидатуры нужно было в другой среде, то есть не в среде людей с «опытом», а в среде людей хоть и без производственного или административного прошлого, но со знаниями того, как делались рыночные реформы в других странах.

Но это понимание придет к Ельцину позже. И даже тогда он не полностью примет этих новых людей. Он всегда будет относится к ним с опаской и недоверием, как к чужакам. Однако обо всём – по порядку: в данный момент Ельцин вполне полагался на собственную интуицию и собственное понимание того, как нужно организовать работу правительства. Поэтому первым делом он предложил назначить замами Силаева своих выдвиженцев: Олега Лобова, Юрия Скокова, Геннадия Кулика, Геннадия Фильшина и других. Кого-то из них он знал ещё по Свердловску, с кем-то познакомился в МДГ, кто-то достался ему «в наследство» от прежнего, ещё власовско-воротниковского правительства РСФСР.

Эти люди не были аферистами или саботажниками, они просто не знали, что им делать, и в чём состоят функции республиканского правительства при наличии союзного и в отсутствии разграничения предметов ведения между ними. Поэтому они бросались в крайности и хватались за всё, пытаясь то накормить народ, то завалить страну дешёвыми товарами, то привлечь какие-то мифические миллиардные инвестиции. Силаевское правительство не вылезало из скандалов. «Дело о 140 миллиардах», «Чеки Урожай-90», «Сделка с компанией Noga» и прочие попытки разом решить все проблемы – это характерный почерк тогдашнего российского правительства.

Ходили слухи, что некоторые члены этого правительства неплохо нажились на всех этих бессмысленных сделках (Кулик, Фильшин), но никаких судов по этому поводу не было, и уж тем более – обвинительных приговоров, хотя шуму от КГБ и Прокуратуры было много.

В целом, это правительство большого вреда не нанесло, но и толку от него никакого не было. Это был не более, чем придаток Верховного Совета РСФСР, никакими реальными властными полномочиями это правительство в тот момент не обладало. Настоящая история российского правительства начнётся только в конце 1991 года, о чем мы, разумеется, в своем время и напишем.

Однако в деятельности этого правительства был один важный момент: оно получило прямой заказ от Верховного Совета РСФСР на разработку программы рыночных реформ, и 14 июля 1990 года первым заместителем председателя Совета министров РСФСР был назначен Григорий Алексеевич Явлинский. Он и должен был руководить разработкой этой программы, и, само собой, – её реализацией в дальнейшем.

По воспоминаниям Геннадия Бурбулиса (который в тот момент занимал несколько экзотическую, но очень влиятельную должность «полномочного представителя председателя Верховного Совета РСФСР»), кандидатуру Явлинского предложил Ельцину академик и первый вице-премьер совмина СССР Леонид Абалкин, который играл аналогичную роль «реформатора» в союзном кабинете.

Уже 1 сентября 1990 года программа экономических реформ «500 дней» и 20 проектов законов для её исполнения были готовы и утверждены Верховным Советом РСФСР. Однако Явлинскому этого оказалось мало: он потребовал, чтобы программа «500 дней» была утверждена и Верховным Советом СССР. Но у союзного совмина во главе с Рыжковым и Абалкиным группа экономистов во главе с академиком Станиславом Шаталиным разрабатывала свою программу рыночных реформ.

В целом обе группы (и группа Явлинского, и группа Шаталина) планировали весьма радикальные реформы: речь шла о приватизации через акции и об аренде не только мелких, но даже и крупных предприятий, о поощрении малого бизнеса и о либерализации цен, но при максимально возможной в тот момент социальной защите бедного населения.

На предложение Абалкина создать общую версию программы реформ и объединить усилия групп Явлинского и Шаталина, Явлинский ответил решительным отказом и 17 октября подал в отставку, проработав к тому моменту в правительстве всего четыре месяца. Это было тем более удивительно, что и в группе Явлинского, и в группе Шаталина работали хорошо знавшие друг друга коллеги и друзья, а обе программы были достаточно близки по содержанию и по духу, и выработка на их основе единой программы была абсолютно реальной задачей.

По утверждению большинства очевидцев этой недолгой реформаторской эпопеи, главным препятствием на пути принятия программы «500 дней» или какой-либо её версии на уровне СССР был сам Явлинский. В тот момент, когда её принятие стала более чем вероятным, а следом со всей неотвратимостью замаячила перспектива её авторского воплощения, он попросту испугался ответственности и начал отчаянно искать повод выйти из игры. Так или иначе, но и на ниве рыночных реформ правительство Силаева тоже не преуспело…

Таким образом, можно смело сказать, что с момента принятия декларации о суверенитете и вплоть до конца 1991 года, российские власти занимались лишь политическими манёврами и укреплением своей власти на местах. Все попытки заниматься экономическим реформированием (или хотя бы экономическим управлением) были либо безуспешными, либо беспомощными. Чего нельзя сказать о политическом позиционировании нового руководства РСФСР.

В августе Ельцин отправился в показательную поездку по подопечной ему теперь России и объехал её почти всю, от Волги до Дальнего Востока. Он посещал заводы, шахты и даже крестьянские дома. Он выступал на собиравших огромные толпы митингах, клеймя старую коммунистическую власть и провозглашая революционные демократические перемены в новой России. Так он заявил, что природные богатства, в частности – нефть, принадлежат отныне России, а вовсе не СССР, который может получать их часть только по квоте.

Но самой большой проблемой, с которой столкнулся в этой поездке глава новой российской республики, была вовсе не нефть. РСФСР, всегда бывшая имперской тенью Союза, рисковала повторить судьбу последнего. Автономные национальные республики в ней (на волне парада суверенитетов республик союзных) не могли избежать националистических движений и требований – от радикального расширения автономии до превращения их в субъекты СССР и даже до совершенной независимости. Кавказские Чечено-Ингушетия и Северная Осетия, поволжские Татария и Башкирия и другие регионы, включая даже Коми, Туву и Якутию, грозили сепаратизмом, ставя под сомнение политическое единство новорождённой России.

Ельцин поневоле разделил на своём уровне проблемы Горбачёва с Союзом ССР. Допустить действительный сепаратизм и распад РСФСР он, конечно, не мог. Стремление к суверенитету и независимости у Ельцина всегда кончалось (и впредь будет кончаться) только на нём самом. Однако публично проявляя сочувствие к национальным движениям в Прибалтике и Закавказье, Ельцин (хотя бы на словах) должен был выглядеть последовательным.

Отсюда произошла известная и разошедшаяся на цитаты его фраза, произнесённая в Уфе: «Мы говорим Верховному Совету, правительству Башкирии: вы возьмите ту долю власти, которую сами можете проглотить». Но, как показали дальнейшие события, понимать эту фразу не следовало ни буквально, ни фигурально. Попросту говоря, это была не более, чем пропагандистская акция: Ельцин (как показала практика) никакой властью ни с какой автономией делиться не собирался. Впрочем, он вообще не любил делиться властью…

Но на фоне всех этих энергичных, но грустных политических хороводов и баталий, главной и всё более серьезной проблемой страны становился нараставший экономический кризис и неотвратимо приближавшийся экономический крах. Самой заметной его частью был всеобщий и постоянно расширявшийся дефицит товаров (сахара, мыла, чая, табака и даже простейших продуктов питания). И всё это происходило на фоне спада производства и экономической стагнации. Система нормированного распределения по талонам проблемы, разумеется, не решала и решить не могла, поскольку методы внеэкономического принуждения уже не работали, а рыночной мотивации у производителей ещё по-настоящему и не было: Горбачёв ведь так и не решился на радикальное освобождение цен.

В публичных выступлениях в качестве решения, которое могло бы заставить экономику работать, насытить рынок товарами и обеспечить гражданам достойное существование, в 1990 году уже прочно утвердились частная инициатива и рыночные отношения. Причём не только в оппозиционно-демократическом дискурсе. Даже на уровне союзного правительства постоянно говорили о рынке (добавляя при этом не наполненный никаким реальным содержанием ритуальный эпитет «социалистический»). Более того, именно на уровне Союза какие-то изменения в этом направлении всё-таки происходили.

Начавшись с «индивидуальной трудовой деятельности» и кооперативов, либерализация экономики в торговле и мелком производстве становилась всё заметнее. В СССР были наконец признаны разные формы собственности (а в России съезд народных депутатов даже принял свой собственный закон о собственности), в том числе и частная. В деревне появлялись фермерские хозяйства. Основывались частные коммерческие банки. Челноки начали возить из Турции одежду и дешёвый ширпотреб. Ввозимые из Азии компьютеры позволили сколотить некоторым предпринимателям целые состояния. Было даже явочным порядком легализовано обращение доллара, который вдруг стал стоить не 68 копеек, а 21 рубль.

С одной стороны, всё это вызывало интерес и большие надежды на будущее процветание. Такое процветание очевидно было явлено в январе 1990 года в Москве, где открылся первый «Макдональдс». Очереди в него, намного обогнавшие по длине былые очереди в мавзолей Ленина, выстраивались не столько для быстрого утоления голода, сколько ради получасового пребывания в другом мире – мире капиталистического благополучия.

Но, с другой стороны, рыночные отношения прочно ассоциировались с прекращением коммунистических социальных гарантий, которые, правда, давно уже превратились в фикцию, но занимали всё ещё важное место в ментальности советских людей, с необходимостью инициативы, к которой большинство населения готово не было и, что было особенно тревожно, с резким ростом цен.

На эти обстоятельства, в большей даже степени, чем на умиравшую коммунистическую идеологию, наталкивались все планы масштабных рыночных реформ. Характерно, что при этом было ясное понимание того, что чем дольше оттягивается неизбежное решение об освобождении цен, тем выше они после этого взлетят. И, тем не менее, это решение всё откладывалось и откладывалось.

В последний год существования СССР уже ни у кого не было никаких иллюзий: все понимали, что альтернативы рынку и свободным ценам нет. Но Горбачёва и его коллег как будто парализовало: они никак не могли решиться ни на какие радикальные шаги и всё искали решения из старого арсенала уже однажды испробованных прежними советскими властителями действий.

14 января 1991 года Николай Рыжков был отправлен в отставку, а на его место (правда с новым наименованием «премьер-министр») был назначен бывший министр финансов Валентин Павлов. Вопреки ожиданиям, Павлов оказался не в состоянии решиться ни на какие содержательные реформы и не придумал ничего лучше, как начать банальную конфискационную реформу сталинского типа, закамуфлированную под обмен денег старого образца на новые. Причем по курсу 1:1, что сразу выдало суть затеи.

Заморозив на неопределенный срок все вклады свыше 5 тысяч рублей, он фактически ограбил большинство населения, поскольку нараставшая скрытая инфляция к осени практически полностью эти вклады съела.

По общему признанию Горбачёв потерял для реформ примерно два-три года. Если бы он их начал в 1987 - 89 годах, они не были бы такими болезненными и не потребовали бы от народа таких жертв. К описываемому моменту реформы уже вовсю шли в Польше, Венгрии, Чехословакии и бывшей ГДР. Удивительно, что Горбачёву хватило мужества дать свободу своим сателлитам, но он оказался неспособен решиться на рыночные реформы у себя в стране.

В наши задачи не входит детальный анализ экономических проблем СССР. Этому посвящено огромное количество исследований. Здесь же мы лишь отметим, что, вопреки расхожему мнению, эти проблемы возникли задолго до Горбачёва, отнюдь не он их создал. Советская экономика была глубоко неэффективна, чудовищно милитаризована, решающим образом зависела от экспорта нефти и газа (и, следовательно, от мировых цен на них), имела безнадёжно деградировавший аграрный сектор и поэтому сильно зависела от импорта продовольствия (прежде всего – зерна).

В условиях, когда в 1986 году цены на нефть упали почти вдовое и оставались на критически низком уровне практически до 2004 года, экономика СССР без достаточных валютных доходов для закупки импортного зерна была обречена.

Сегодня существует мнение, что горбачёвское правление было правлением оппортунистов, и что если бы они были по-прежнему (как их предшественники) верны советской (плановой и директивной) экономической модели, то мы до сих пор жили бы при «развитом социализме», который теперь, задним числом, описывается как общество всеобщего благоденствия и социального равенства.

Это не так. В правительстве Рыжкова работали вполне профессиональные менеджеры советского типа. Достаточно сказать, что в 1988 году СССР добыл 620 миллионов тонн нефти. Это был абсолютный рекорд не побитый и до сих пор. Помимо этого, в том же 1988 году, произошел триумф советской космонавтики (то есть «хай-тека»): был совершен первый (он же и последний) запуск многоразового космического корабля «Буран». На 1989 год приходился пик советских оборонных расходов, а урожай зерна составил вполне приличные 210 миллионов тонн. Однако тотальный дефицит нарастал, население беднело, валютные резервы страны иссякали, она залезала в миллиардные долги, а экономический рост – остановился…

То есть если мерить успехи экономического развития СССР прежними «тоннами и погонными метрами», то всё шло как нельзя лучше. Но в то же время все понимали, что это не так. Отжила своё сама система, сама экономическая модель. И внутри этой модели даже самые выдающиеся менеджеры и твердокаменные сторонники коммунистических методов управления уже ничего не могли изменить к лучшему. Время советской экономической системы кончилось, и этот факт нужно было принять как данность.

И даже рыночные реформы сами по себе не могли бы эту систему спасти. Нужна была ещё и масштабная демилитаризация, поскольку государство не могло долго выдерживать такой уровень военных расходов. А значит впереди маячила пусть временная, но деиндустриализация, безработица, кризис моногородов, разрыв хозяйственных цепочек и связанные с этим массовые протесты больших социальных групп и внутриэлитные конфликты, чреватые тотальным кризисом государства как такового.

Только один взгляд в эту бездну мог заставить отступиться кого угодно. Легко себе представить, что Горбачёв, в силу своего характера, всякий раз находил для себя объяснение тому, почему «час Икс» нужно еще раз отодвинуть, отчего «не сегодня», и что «надо ещё раз все взвесить и хорошенько подумать».

Теперь уже очевидно, что развал СССР случился не только и не столько из-за политической либерализации и выпущенного ею джина сепаратизма, он был предопределен ещё и тем, что время, отпущенное историей на серьёзные экономические реформы, было бездарно потрачено Горбачёвым на довольно спорные политические проекты типа выборов директоров заводов или съездов депутатов, выбиравших, в свою очередь, президента и постоянно действующие парламенты. Уже к лету 1991 года ни у кого не оставалось сомнений в том, что СССР обречён, и счет пошёл на месяцы.

Эти проблемы были общими для всего СССР. Но, если население сепаратистских (например, прибалтийских) республик готово было к экономическим лишениям во имя национального идеала и прекращения режима советской оккупации, то в РСФСР к рыночным планам относились довольно настороженно, поскольку российское население не считало советскую власть и её экономическую систему навязанной ему извне. Население РСФСР полагало советский период органичной частью своей истории и понимало, что эта данность не свалилась им на голову как какое-то бедствие или нашествие врагов.

Разумеется, и годы советской пропаганды не прошли даром: люди не могли ментально дистанцироваться от огромного куска своей жизни и жизни своего народа, от тех горестей и радостей, которые были связаны в их сознании с СССР. Поэтому рыночные реформы в РСФСР априори должны были стать более болезненными и драматичными, чем в других союзных республиках.

Видимо, горбачёвская нерешительность стала главной причиной для окончательного разрыва между ним и Ельциным. А в результате такого разрыва Горбачёв, начиная с осени 1990 года, стал всё больше склоняться к консерваторам, Ельцин же занимал всё более радикальные позиции по всем вопросам. Прежде всего – по наиболее взрывоопасному, вопросу о сохранении СССР.

Национальные сепаратистские движения в республиках Союза, прежде всего, в Прибалтике и Закавказье, сделались к концу 1990 года настолько непримиримыми, что решить проблему при помощи танков стало уже невозможно. Хотя и танками союзные власти не пренебрегали, тот факт, что сохранить СССР в прежнем виде нельзя никак, становился очевидным и им. Разработка проектов реорганизации Союза велась уже давно, но проекты эти по большей части были невыполнимы в сепаратистских республиках: речь теперь шла не о том или ином обновлении СССР, а о полном его распаде.

В декабре 1990 года на IV съезде народных депутатов СССР Горбачёв решился на крайние меры: он представил съезду свой план обновлённого Союза и настоял на решении о проведении всенародного референдума о сохранении СССР.

Однако сохранение это становилось всё менее возможным. Новый 1991 год начался с кровавых подавлений волнений в Риге и Вильнюсе, что вызвало мощную реакцию и в Москве.

Ельцин не мог, конечно, оставаться в стороне. Отношения его с Горбачёвым к этому времени были уже совершенно невосстановимы, и всё, что в его сознании было так или иначе хотя бы косвенно связано с Горбачёвым (провал программы «500 дней», кровь в Риге и Вильнюсе, коммунистическая фразеология и проект обновления СССР) стало объектом по обыкновению непримиримой критики со стороны Ельцина. Недавно избранный президент Казахстана Нурсултан Назарбаев заявлял: «В этот поворотный момент, когда мы переживаем экономический кризис, Ельцин фактически организует еще один кризис — на этот раз политический».

И Ельцин даже не пытался этого отрицать. Это был уже не просто конфликт, это было объявление войны. В феврале, выступая в течение сорока минут по телевидению, Ельцин (вполне справедливо) разнёс в пух и прах январскую конфискационную денежную реформу нового премьер-министра Валентина Павлова. Ельцин резко осудил прибалтийские события. Ельцин заявил о наступлении на демократию (в декабре с этой формулировкой ушёл из союзного правительства Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе). Ельцин обвинил Горбачёва в том, что тот «обманул народ». Наконец, Ельцин потребовал отставки президента СССР. Эти обвинения и требования Ельцин повторил неоднократно: «Я свой выбор окончательно сделал. Я размежевываюсь с президентом. Я требую его ухода в отставку и передачи власти Совету Федерации».

В этой войне против Горбачёва за Ельциным должна была стоять Россия. Но стояла она далеко не вся. Действительно, в Москве и других крупных городах собирались многотысячные митинги против союзных властей. Но сторонников и защитников СССР также было немало, и находились они вовсе не в какой-то другой стране. Много их было у Ельцина и в Верховном Совете РСФСР.

Почти сразу после выступления Ельцина на телевидении 6 депутатов во главе со Светланой Петровной Горячевой (так называемая «группа шести») потребовали его отставки, мотивируя это ельцинским авторитаризмом. Предложение не прошло, но обращение Горячевой стало широко известно и было воспринято демократами как очередная попытка Горбачёва устранить Ельцина из политической жизни. Однако устранить Ельцина было уже невозможно.

Он продолжал наступление. 9 марта в Доме Кино он громил уже не только Горбачёва, но и всю систему советской власти, а, стало быть, сам Советский Союз. На следующий день он выступал на массовом митинге против готовившегося референдума о сохранении СССР. Этот митинг собрал только в Москве 120 тысяч человек, но многотысячные акции проходили во всей стране.

Несмотря на это 17 марта был проведён всесоюзный референдум с вопросом: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновлённой федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?».

При бойкоте референдума в Эстонии, Латвии, Литве, Молдавии, Грузии и Армении 76% участников проголосовало за это сохранение (единственным регионом РСФСР, где большинство проголосовало против него, стала родная для Ельцина Свердловская область). Впрочем, никакого политического результата этот референдум не возымел, тем более что носил он скорее идеологический, чем политический характер. Воспользоваться его результатами Горбачёв не сумел.

Но референдум, против которого активнейшим образом выступали сторонники Ельцина, оказался для него чрезвычайно полезен чисто технически. Дело в том, что Ельцину уже было недостаточно полномочий председателя Верховного Совета РСФСР, он хотел стать всенародно-избранным президентом России. Однако для этого было необходимо внести изменения в конституцию РСФСР, в которой такого поста предусмотрено не было.

Но необходимых для этого двух третей голосов в Верховном Совете у него не было. Тогда Бурбулис предложил вынести этот вопрос на всенародный референдум, решение о котором принималось простым большинством (которое в тот момент у Ельцина было). И, воспользовавшись всесоюзным референдумом, сторонники Ельцина провели соответствующее решение через Верховный Совет – «чтобы два раза не вставать».

Таким образом, 17 марта 1991 года жители РСФСР голосовали ещё по одному вопросу: «Считаете ли Вы необходимым введение поста Президента РСФСР, избираемого всенародным голосованием?». Больше 71% россиян (как теперь этнически-нейтрально стали называться жители России) проголосовало за президентские выборы.

Однако проведение обоих референдумов никак не снизило накала борьбы Ельцина против Горбачёва, массовой политической активности на митингах и накала страстей в верховных советах. Что делать с этими борьбой, активностью и накалом, союзные власти уже не представляли. 26 марта Горбачёв выступил на телевидении, не сказав ни одного нового слова. Митинги то запрещались, то разрешались, 28 марта в Москву даже были введены войска, что, впрочем, массовому митингу никак не помешало.

На фоне этого митинга на III съезде народных депутатов РСФСР Ельцин довольно убедительно победил «группу шести» Горячевой, которая вполне смогла примерить на себя положение Ельцина осенью 1987 года.

Впрочем, чудовищное политическое напряжение марта 1991 года закончилось. Обе стороны получили временную передышку.

Ельцин воспользовался ей в середине апреля для визита в Страсбург на сессию Европарламента. Но, к собственному удивлению, тёплого приёма он там не встретил. Напротив, евродепутаты критиковали радикализм российского лидера и его антигорбачёвской пафос.

С одной стороны, в отличие от населения СССР, в глазах которого Горбачёв терял остатки своей популярности (и среди демократов, и среди консерваторов-коммунистов), для европейцев горби-мания была ещё вполне актуальной. С другой же стороны, распад СССР, всё больше поддерживаемый Ельциным, грозил Европе непредсказуемостью последствий.

Американцы же, со своей стороны, проявили к Ельцину намного больше интереса во время его визита в Вашингтон в июне 1991 года. Впрочем, к этому времени в положении Ельцина уже многое изменилось: Ельцин и его союзники добились больших успехов в деле десоветизации и, стало быть, в организационном укреплении своих позиций.

12 июня 1991 года в России прошли множественные выборы. Москвичи и ленинградцы избрали мэрами (невиданная никем должность) соответственно Гавриила Попова и Анатолия Собчака. Но всё это меркло перед всенародным избранием президента РСФСР (эта должность, напротив, вовсе не была новой – в союзных республиках она уже превратилась в обычную практику). Впервые в российской истории главу государства выбирал народ.

Ельцин впоследствии любил козырять тем, что выборы были всенародными, сравнивая это своё избрание с избранием Горбачёва президентом СССР на съезде народных депутатов. И выборы эти были к тому же ещё и альтернативными: Ельцину противостояло пять кандидатов (Рыжков, Жириновский, Тулеев, Макашов и Бакатин). Впрочем, ни один из них реальной конкуренции действовавшему российскому лидеру не составил, и второй тур выборов не понадобился: Ельцин победил сразу, набрав больше 57% голосов.

По американскому примеру все кандидаты шли на выборы в паре с кандидатами в вице-президенты. Выбор Ельциным своего напарника оказался неожиданным. До последнего момента перед подачей заявки обсуждались кандидатуры демократов – Бурбулиса, Старовойтовой, Собчака или Попова.

Геннадий Бурбулис утверждает, что Ельцин имел с ним твердую договорённость что на выборы они пойдут вдвоем: Ельцин как президент, а Бурбулис как вице-президент. Однако буквально накануне выборов Ельцин сообщил Бурбулису, что он выбрал другого кандидата: военного – героя афганской войны лётчика Александра Руцкого, одного из лидеров движения «Коммунисты за демократию».

Очевидно, такой выбор определялся стремлением переманить часть электората патриотов-державников. Из этих же соображений главный конкурент Ельцина бывший союзный премьер Рыжков взял себе в пару другого афганца – генерал-полковника Громова.

Исполняющим обязанности председателя Верховного Совета РСФСР вместо Ельцина на съезде в июле стал другой его временный союзник – Руслан Хасбулатов, прежде активно защищавший его от нападок Горячевой.

Так Ельцин приблизил к себе двух главных своих будущих противников.

Случай с Бурбулисом, который в организационном и идейном плане сделал для Ельцина за эти два года очень много и был для него действительно крайне важен, показывает ещё одну характерную для Ельцина черту: он никогда не дорожил людьми, в лояльности которых был уверен, или которые никак не могли ему навредить, перейди они в стан его врагов.

В случае с Бурбулисом (позже таких случаев будет огромное количество) Ельцин был уверен, что тот никуда не денется и останется работать с ним до тех пор, пока Ельцину это будет нужно. Так оно и случилось: Ельцин предложил Бурбулису утешительный приз: должность «государственного секретаря» и тот, разумеется, согласился. Тем более, что и в этой должности он оставался ещё некоторое время самым влиятельным человеком в России после Ельцина.

Победа Ельцина на этих выборах была неизбежна – не только за счёт его политической харизмы, образа вождя демократического движения и народного героя, но и потому, что противники его не смогли предложить никакой сколь-нибудь приемлемой программы действий. Консервативные и коммунистические лозунги уже давно не работали, союзная власть во главе с Горбачёвым утрачивала остатки своей популярности, а конфискационная денежная реформа Павлова, ускорявшаяся инфляция (в 1991 году вышли в обращение двухсот-, пятисот- и даже тысячерублёвые купюры) и растущий тотальный дефицит добивали лояльность к президенту СССР.

Но самым острым вопросом оставалось существование СССР, хотя бы и в обновлённом виде. И, хотя сразу после избрания Ельцин и говорил в одном из интервью (итальянскому изданию «Мессаджеро»), что «Россия будет суверенной в рамках Союза», Союз этот всё больше выглядел обречённым.

Характерно, что Ельцин прекрасно понимал, что СССР дорог большинству народа как общее ментальное, культурное и историческое пространство, и что люди не готовы вот так запросто с ним расстаться. Поэтому он никогда в своих выступлениях не призывал к развалу Советского Союза или к выходу России из его состава. Он всегда говорил что-то в духе «суверенная, независимая Россия в составе обновлённого Союза», и эта формула устраивала всех, поскольку каждый вкладывал в неё своё содержание.

Но вступая в должность 10 июля 1991 года, Ельцин о Союзе уже не упоминал. Напротив, речь его была посвящена только России: «Я с оптимизмом смотрю в будущее и готов к энергичным действиям. Великая Россия поднимается с колен! Мы обязательно превратим её в процветающее, демократическое, миролюбивое, правовое и суверенное государство. Уже началась многотрудная для всех нас работа. Перейдя через столько испытаний, ясно представляя свои цели, мы можем быть твёрдо уверены: Россия возродится!».

Ельцин-коммунист, Ельцин-борец с привилегиями, Ельцин-жертва партократов, даже Ельцин-оппозиционер остались навсегда в прошлом. Новый Ельцин был заметным, уверенным в себе и своих силах, непобедимым главой нового государства – Российской Федерации.

Но для того, чтобы это государство (а, стало быть, и его президент) обрели действительную самостоятельность, понадобилась революция.

Глава 6. Ельцин. Революция

Звёздный час Бориса Николаевича Ельцина пришёлся на 1991 год. И хотя он к тому моменту уже достиг огромной популярности, и сделал блестящую карьеру от директора домостроительного комбината до президента России, но не было и уже не будет в его жизни такого революционного экстаза и такого ошеломительного триумфа как в этом, 1991 году.

Солнце победы уже никогда так ярко не засияет над Ельциным. Успехи ещё будут сопутствовать ему, но они уже не будут приносить столько радости. И они будут всегда чем-то омрачены: какой-то незаметный изъян, какая-то червоточина будет в каждой из них. А потом пойдут и поражения, вынужденные отступления и даже капитуляции.

Но тот момент, 1991 год, станет годом «бури и натиска», острой борьбы и красивой, сокрушительной победы. Годом всенародной любви и полной, упоительной самореализации, почти наркотического опьянения борьбой и славой. Именно в такие моменты говорят, что человек оказался на правильной стороне истории, и её ветер дул в его паруса сильнее всего…

Характерно, что обычные уже для Ельцина скандалы, связанные с его неумеренным пристрастием к алкоголю, на время его звёздного часа совершенно прекратились. Ельцину очевидно было не до пьянки – обстановка была настолько накалённой и требовала настолько решительных и немедленных действий и слов, что не оставляла для выпивки ни времени, ни сил.

Фактически с осени 1989 года не было каких-либо сообщений о ельцинских пьяных выходках, он был целиком поглощен борьбой, а она давала ему достаточно эмоций и адреналина, и, возможно поэтому, он не нуждался ни в каком искусственном допинге.

Мы уже приводили суждение о Ельцине последнего первого секретаря МГК КПСС Юрия Прокофьева: «Он действовать может только в накаленной обстановке. Словно черт какой-то внутри просыпается… Делает ходы быстро, интуитивно, точно. А когда всё спокойно — апатия, меланхолия». Благодаря этому «чёрту внутри» Ельцин и победил.

Зафиксируем это важное обстоятельство: наш герой в накаленной обстановке абсолютно сосредоточен, предельно работоспособен, принимает быстрые и точные решения. У него звериная интуиция и его звезда ведет его от победы к победе. Кажется, что всё Небесное Воинство объединилось, чтобы помочь ему в его борьбе. Всякое лыко – в строку, всякий поворот в сюжете – только ему на пользу, вокруг – верные и дельные соратники, а противник – пассивен, деморализован и лишён воли…

Это ли не сюжет, повторяющий историю молодого Наполеона на его пути к императорскому трону? Все паззлы сложились, все звезды встали как надо. Народ вознёс своего вождя, и вождь оказался достоин своего жребия…

В чём же была особенность этого удивительного года? Почему именно он стал годом революции? Из книжек мы знаем, что революционная ситуация достигает своего пика в моменты безвластия, и само это безвластие порождает напряженную обстановку в обществе. Летом же 1991 года ситуация накалилась до предела.

Ельцин к этому времени стал президентом практически не существовавшего государства: у РСФСР не было никаких атрибутов государственности, кроме декларации о суверенитете: ни армии, ни налогов, ни валюты, ни действительно суверенных органов власти, ни даже собственной отдельной столицы.

Главный же оппонент Ельцина Горбачёв, напротив, возглавлял государство, хотя и суверенное, но умиравшее. Никаких шансов сохранить Союз ССР в прежнем его (хотя бы и перестроечном) виде к лету 1991 года уже не оставалось. Об этом тогда (за редким исключением) мало кто думал и, уж тем более, почти никто не говорил. Но теперь, задним числом, мы понимаем, что дни Советского Союза были сочтены.

Медленная смерть СССР проявлялось во всех сторонах его жизни.

Экономический крах проявлялся в растущей безработице, всеобщем дефиците, очередях даже за хлебом, в разрушении хозяйственных связей между республиками, в невыплатах заработной платы, в общем производственном спаде.

К тому же союзные власти совершили фактический суицид, проведя павловскую денежную конфискацию и передав банкам союзных республик право на эмиссию денег. И, как это всегда бывает, никто не мог сказать зачем это было сделано, и каков был изначальный замысел. Казалось, что союзные власти сами толкают себя к пропасти.

Помимо экономической катастрофы, идейный крах фактически уничтожил официальную коммунистическую идеологию вместе с властью её носителя – КПСС. Демократы (весьма разных взглядов) на вполне официальном уровне провозглашали антикоммунистические лозунги (единственные, сплачивавшие их) не только на митингах и в бесцензурных газетах, но и на телевидении, в частности – на новом российском, также лишённом цензуры.

Но главным симптомом неизлечимости Союза была невозможность сколь-нибудь приемлемого решения вопроса национальных суверенитетов. Горбачёв уже фактически смирился с неизбежным выходом из СССР прибалтийских и закавказских республик. Но после победы Ельцина в РСФСР сама основа Союза была поставлена под вопрос.

При этом перспектива распада СССР вызывала светлые надежды далеко не у всех. Её, конечно, приветствовали в сепаратистских республиках, и она был желанной для антикоммунистической столичной интеллигенции. Но и только. Консервативная российская провинция и союзная элита (и силовая и штатская), воспринимали грядущий крах как кощунство и катастрофу.

Интересно, что в России развал Советского Союза виделся (и тогда, и особенно теперь) как катастрофа не столько из-за реальных бед, якобы от этого происходящих, сколько из-за иррационального (и с раннего детства привитого школьными учителями) убеждения в несомненных преимуществах большой страны перед маленькой, а, стало быть, в столь же несомненном благе приобретения территорий и бедственности их потери.

В сегодняшней России такой дискурс стал вполне обычным. Даже бывший реформатор Пётр Авен теперь утверждает: «Тысячи русских людей боролись за то, чтобы эта страна была больше, боролись за территории». Распад СССР, то есть потеря территорий, и даже не сколько сама эта потеря, сколько утрата ощущения собственной принадлежности к великой и могучей стране, поэтому воспринимаются как беда или даже как преступление властей. И воспринимались так же в 1991 году – союзной элитой, патриотами-державниками и значительной частью русской провинции, проголосовавшей в марте за сохранение Союза.

Однако в тот момент конкретные, каждодневные, простые и понятные проблемы выживания мешали людям свободно предаваться любви к геополитическим химерам. В сознании россиян к лету 1991 года сложилось вполне справедливое понимание: если не делать настоящих рыночных реформ, то самое позднее к весне – околеем. (Времена тогда были вегетарианские, и мобилизационный сценарий сталинского типа не нравился никому, поэтому такой вариант всерьёз никем даже не обсуждался).

Однако союзный центр реформ проводить не хотел, да уже, пожалуй, и не мог. Более того, он мешал их проведению. Значит, следовало поддерживать тех, кто был готов эти реформы проводить. То есть нужно было поддерживать Ельцина, уж коли он везде, из каждого утюга, агитировал за рыночные реформы. Либо-либо: либо сдохнуть в великом и могучем СССР, либо выжить в независимой России, пусть меньшей по размеру и не такой славной и великой, но зато хоть сытой и спокойной. Как говориться, не до жиру: геополитическим фантазиям хорошо предаваться на сытый желудок…

И постепенно российский народ остывал к идее великого СССР. Не то, чтобы он от неё отказался, но и выходить на улицы (и уж тем более воевать) за единство Советского Союза он не захотел. Нет, русский народ совсем не перестал быть имперским народом. Спроси его: ты за великий и могучий Советский Союз? И он ответит: конечно! Но спроси его: готов ли он за него идти на войну с сепаратистами? Нет, – твердо скажет народ, – не готов. Уж коли надо за него воевать, а люди не хотят добровольно в нём жить, то мне такой СССР не нужен. Пускай разваливается.

И русская провинция застыла в оцепенении и перешла в зрительный зал. Народ не захотел стать участником этой драмы. «Народ безмолвствовал». А оставшаяся без его поддержки союзная элита и патриоты-державники вдруг обнаружили себя в подавляющем меньшинстве и не смогли предложить людям никакой позитивной программы для сохранения СССР. Да её, пожалуй, к тому моменту уже и не существовало…

Однако сторонники сохранения Союза не сразу поняли всю безнадежность своего положения. Они всерьез считали результат весеннего референдума своеобразным мандатом, который позволял им делать резкие движения. Тем летом они считали себя вождями огромной армии советских людей, но в реальности были лишь генералами без войска. Образно говоря, солдаты, месяцами не получавшие жалованья, попросту разбрелись по округе в поисках чего-нибудь съестного.

И лишь это прискорбное (для полководцев) обстоятельство уберегло СССР от гражданской войны по образцу Югославии. То есть при другом сценарии (будь народ посытее) всё было бы ещё прискорбнее, особенно с учётом наличия в стране ядерного оружия и огромного количества храбрых идиотов, индоктринированных имперскими идеями…

Демократы же в 1991 году очевидно намеревались с Советским Союзом покончить. Во всяком случае, в том его виде, к которому все привыкли за 70 лет его существования. Возродив старый (ещё польский декабристского времени, повторенный в 1968 году) лозунг «За вашу и нашу свободу», они видели в крахе СССР одну из важных сторон желанного и совершавшегося краха коммунистического режима.

Разумеется, сторонники сохранения Советского Союза понимали, что этим процессам нужно противостоять. Тем более что великодержавному статусу СССР уже был нанесён невосполнимый урон – проигранная Холодная война, полная потеря сателлитов в Восточной Европе и даже начало обсуждения вопроса Курильских островов.

На этом фоне сохранение СССР и установление в нём сильной власти, способной подавить те силы, которые виделись предательскими, многим из державников виделось как спасение.

Но – не склонному к компромиссам Горбачёву. Который, возможно, к тому времени уже понимал, что реальный расклад сил сильно изменился. И далеко не в пользу сохранения СССР.

Конечно, гибель СССР стала бы (и стала) концом политической жизни первого и последнего его президента. Но и сохранение СССР в прежнем виде выглядело невозможным. Поэтому выходом из положения Горбачёв по обыкновению счёл компромисс – перестройку Союза в реально федеративное государство.

Ещё в апреле 1991 года Горбачёв начал «Новоогарёвский процесс» – переговоры с представителями союзных (и даже автономных в составе РСФСР) республик с целью разработать и заключить новый союзный договор, который устроил бы всех – кроме уже невозвратимых республик Прибалтики и, вероятно, Закавказья.

Важно заметить, что Ельцин, как президент системообразующей республики, в этом процессе участвовал активнейшим образом. Вражда его с Горбачёвым сохранилась вполне, однако эти переговоры, по словам Георгия Шахназарова, стали «высшей точкой их сотрудничества».

Ельцин и не мог не участвовать в Новоогарёвском процессе. Его собственная теперь Россия на глазах разваливалась так же, как и СССР. Президент татарской автономии Минтимер Шаймиев, настаивавший на статусе Татарстана как союзной республики, сформулировал это так: «Россия должна по мере их созревания рожать республики» – союзные. А уж развала России Ельцин никак не мог допустить.

Переговоры в апреле, в июне и в июле были, однако, вполне безуспешными. Решение о том, что новый союзный договор необходим, было принято, но все остальные вопросы остались без ответов: как будут устроены органы власти будущего союза, кому достанется собственность на недра и промышленные предприятия республик, сохранятся ли союзные налоги (а значит – будет ли новое объединение федеративным или конфедеративным)? Даже название союза осталось неопределённым – будет ли он называться по-новому – Союзом Суверенных Государств (ССГ), или сохранит старую аббревиатуру СССР, в которой слово «социалистических» будет заменено на «суверенных».

Даже сам факт переговоров вызывал вопросы: «Я никак не могу понять, поверьте, что же мы хотим? Или мы действительно собрались, чтобы развалить Советский Союз?», – недоумевал председатель Верховного совета Чувашии.

Новый союзный договор подписывался в Ново-Огарёво неоднократно, однако всякий раз откладывался для доработки. Главным образом на этом настаивали Ельцин и украинский президент Леонид Кравчук. А без их подписей договор лишался всякого смысла.

Окончательные даты оформились ночью с 29 на 30 июля, когда на встрече в Ново-Огарёво Горбачёв, Ельцин и президент Казахстана Нурсултан Назарбаев (предполагаемый будущий премьер союзного правительства) приняли решение разнести время подписания союзного договора: 20 августа его должны были подписать президенты России, Казахстана и Узбекистана, а в сентябре и октябре – остальные республики (без, разумеется, прибалтийских и Грузии).

3 августа было опубликовано заявление Горбачёва о принятом решении, а 15 августа в «Правде» – и сам проект договора о ССГ. В числе прочего в этом проекте упоминалось о том, что после подписания старый договор об учреждении СССР утратит силу. Так ожила история: смутно известный всем из уроков истории ленинский договор 1922 года стал теперь предметом актуального политического обсуждения.

Даже отмена «руководящей и направляющей» роли КПСС в шестой статье конституции не вызвала в державно-коммунистических кругах такого ужаса, какой вызывало планируемое подписание решения о прекращение договора, в течение семидесяти лет считавшегося едва ли не важнейшим документом в истории человечества. Самые страшные предсказания противников горбачёвской Перестройки сбывались на глазах.

Но при этом важно отметить, что, хотя президент Ельцин постоянно выторговывал в Ново-Огарёво всё больший объём суверенитета для России, никаких намёков на возможность полной ликвидации СССР и союзных структур с его стороны не было заметно. Он был важным и активным участником «ново-огарёвского процесса».

Скорее всего он и сам не был психологически готов к полной ликвидации СССР. Ему казалось, что, получив максимум полномочий и сделав союзный центр простой декорацией, он, тем не менее, не ставил точку в истории страны, в которой он родился и прожил всю свою жизнь. Что это не более чем административная битва, в которой у него на руках были сильные козыри. И, с точки зрения настоящего политика и администратора, глупо было этими козырями не воспользоваться. А всё остальное – сантименты и беллетристика.

Наверняка Ельцин считал, что СССР – это данность. Ничего с ним случится не может. Он, конечно же, продолжит существовать. Просто обновленный. Как федерация. Или как конфедерация. Или ещё как-то. Как конкретно – непонятно. Но как-то будет. Не может быть, чтобы СССР не было вовсе. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда».

Однако для президента Ельцина, как и для всего СССР, всё изменилось 19 августа…

Ещё с осени 1990 года Горбачёв, в попытках противостать усилению демократов во главе с Ельциным, начал окружать себя консерваторами. Но ирония состояла в том, что для этих консерваторов сам президент СССР был недостаточно консервативным. Больше того, именно его они полагали главным виновником творившихся безобразий. В их глазах он был виноват в допущении идейного плюрализма до степени открытого антикоммунизма, в экономическом крахе, в фактической капитуляции перед США в Холодной войне, в развале «социалистического лагеря», в кровавых национальных столкновениях, в массовых митингах и беспорядках, а главное – в запланированной ново-огарёвскими переговорами ликвидации самого СССР.

Ситуация, в оценке этих консерваторов, была чрезвычайной, и для разрешения кризиса нужны были, стало быть, чрезвычайные меры, направленные на сохранение Советского Союза и против его главных врагов: демократов во главе с Ельциным. Но этим планам мешал слишком мягкий Горбачёв, а значит, для их реализации следовало прежде всего нейтрализовать самого президента СССР.

Фактически речь шла о самом настоящем заговоре в руководстве СССР. Когда именно он оформился, сказать трудно: версий на этот счёт существует множество. Сами заговорщики позже вовсе отрицали сам его факт, конспирологи настаивали на непременном участии американских спецслужб, а Горбачёв по обыкновению то утверждал, что знал о готовящемся путче с самого начала, то, что не ведал о нём вовсе.

Так или иначе, заговор существовал, о чём говорят согласованные и спланированные (хотя и полностью провальные) действия путчистов. Центром заговора оказались союзные силовые структуры – КГБ, армия и милиция. Сложившиеся представления об их силе, профессионализме и дисциплине не позволяли сомневаться в том, что демократы-интеллигенты были обречены. В СССР, казалось, не было силы, способной хотя бы каким-либо способом противостоять этой грандиозной мощи: нельзя демократической газетёнкой защититься от танка.

Первые действия заговорщиков были разыграны безукоризненно. 18 августа к Горбачёву, который отдыхал в своей резиденции в крымском Форосе, были направлены для переговоров их представители во главе с Олегом Баклановым и генералом Валентином Варенниковым. Результатом этого визита стала изоляция Горбачёва.

После провала путча заговорщики настаивали на фразе Горбачёва «Чёрт с вами, делайте, что хотите, но доложите моё мнение» и на том, что президент сам принял решение оставаться в Крыму. Но, по-видимому, речь шла именно об изоляции: вся правительственная связь в Форосе была отключена, а взлётная полоса для президентского самолёта заблокирована тяжёлыми грузовиками.

В ночь после этого были составлены и подписаны основные документы, которые со всей определенностью, как не крути, означали государственный переворот.

Рано утром 19 августа эти документы были зачитаны по радио и по центральному телевидению. Во-первых, «в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР» его обязанности переходили к вице-президенту Геннадию Янаеву, который и стал лицом переворота (хотя и не лидером его).

Во-вторых, в некоторых местностях СССР вводилось чрезвычайное положение (под этими местностями имелась ввиду Москва).

В-третьих, при новом президенте создавался государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), в руки которого и переходила вся власть в стране. В состав этого комитета, помимо Янаева, вошли глава КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов, министр внутренних дел Борис Пуго, премьер-министр Валентин Павлов и хозяйственники Олег Бакланов, Александр Тизяков и Василий Стародубцев.

После этого председатель Верховного совета СССР Анатолий Лукьянов выступил с критикой проекта нового союзного договора (как разрушавшего СССР), и было оглашено обращение ГКЧП «к советскому народу», в котором прямо говорилось, что политика Перестройки зашла в тупик и породила «экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства и захват власти любой ценой». Что это были за силы, ясно было всем.

Наконец, объявлялись первые распоряжения комитета: приостанавливалась деятельность всех политических партий, запрещались митинги, демонстрации и забастовки, устанавливался контроль над средствами массовой информации, причём закрывались все издания, кроме нескольких коммунистических. Вишенкой на этом торте выглядело совершенно фантастическое и абсолютно невыполнимое обещание заморозить (и даже снизить!) цены и выдать каждому желающему аж по пятнадцать соток земли.

После этого в эфире воцарилось «Лебединое озеро». Видимо, путчисты решили, что дело сделано и пора заняться рутинной работой. Никто, находясь в здравом уме, не посмел бы оппонировать введенным мерам и режиму чрезвычайного положения.

Однако нашелся тот, кто именно так и поступил: настал звёздный час Бориса Николаевича Ельцина. Только что вернувшийся из Алма-Аты российский президент не был арестован путчистами (в чём, видимо, состояла главная их ошибка), а потому начал действовать решительно и точно. Собственно, Ельцин и начал революцию: с одной стороны, как лидер демократов и защитник свободы, с другой – как официальное лицо, президент РСФСР, защищавший конституцию и лично Горбачёва от заговорщиков. При этом все его действия были не просто публичны: Ельцин сделал именно то, что хорошо умел, и что было абсолютно правильно в тот момент: он вышел к людям и возглавил их.

Около 9 утра Ельцин приехал в Белый дом (Дом Советов РСФСР, место заседаний российского Верховного совета), который немедленно превратился в центр сопротивления ГКЧП. Прежде всего он осудил ГКЧП, назвав его действия государственным переворотом. В обращении Ельцина (президента), Силаева (премьер-министра) и Хасбулатова (спикера Верховного совета) говорилось: «Мы считали и считаем, что такие силовые методы неприемлемы. Они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза от мирового сообщества. Всё это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет (ГКЧП). Соответственно объявляются незаконными все решения и распоряжения этого комитета».

Так возникла главная коллизия любой революции – вопрос о власти. Законная власть в СССР перестала существовать: президент Союза был изолирован в Крыму, а все остальные властные структуры оказались преступными, ибо участвовали в перевороте. Единственной сколь-нибудь легитимной властью в Москве оставалась власть российская. Значит, её глава и оказывался тем человеком, который будет принимать окончательные решения.

Гавриил Попов писал: «ГКЧП из всех возможных вариантов избрал такой, о котором мы могли только мечтать, — не просто против Горбачева, а ещё с его изоляцией. Получив такой прекрасный пас, Ельцин не мог не ответить великолепным ударом».

Обращение Ельцина быстро распространилось по Москве, несмотря на то, что передать его можно было только факсами, а также по радио «Эхо Москвы»: все другие средства массовой информации (в том числе бесцензурное российское телевидение) были закрыты и отключены путчистами.

Между тем в Москву вводились войска – 4000 солдат, 362 танка, 427 бронетранспортёров и БМП. Танки на улицах москвичи видели не впервые, но не в таких количествах. То, что совершался государственный переворот, стало очевидно всем.

К Белому дому начал стекаться народ. Собственно, не только к Белому дому: многочисленные митинги начались на Манежной площади, на Пушкинской, у Моссовета. Но постепенно митингующие перемещались к центру сопротивления. При этом выяснялось, что войска, занявшие центральные улицы Москвы и даже Красную площадь, никак не препятствовали демонстрантам: не имея ясных приказов, они вынуждены были просто наблюдать. В нескольких случаях демонстранты даже сами останавливали продвижение танков.

Днём возле Белого дома в ожидании штурма скопилось около десяти тысяч человек. В том, что этот штурм рано или поздно произойдёт, никто в тот момент не сомневался: а для чего тогда танки оказались в Москве? Впрочем, не было также сомнений и в том, что ни строившиеся вокруг Белого дома баррикады, ни перегороженные троллейбусами ближайшие проспекты никак не смогут остановить танки и десантников. Равно как и формировавшиеся тут же безоружные отряды обороны.

По всей видимости, Ельцин прекрасно осознавал те опасности, которым он и его союзники подвергались. Он даже озаботился запасным вариантом на случай подавления сопротивления в Москве: первый заместитель Силаева Олег Лобов был послан в Свердловск с заданием найти подходящее место (бункер) для возможного подпольного правительства России.

Однако сам Ельцин Белый дом не покинул, а на предложение американцев укрыться в их посольстве (в двух шагах от баррикад) ответил решительным отказом.

Позже, спустя какое-то время, многие тогдашние соратники Ельцина, став его врагами, будут задним числом умалять его заслуги в противостоянии ГКЧП. Например, Руслан Хасбулатов подробно опишет своё героическое поведение и расскажет о том, что Ельцин отчаянно трусил и остался в Белом доме лишь под его, Хасбулатова, давлением. Мы не склонны доверять такого рода свидетельствам.

В полдень появились знаменитые фотографии: Ельцин выступал перед защитниками Белого дома с брони танка на фоне всё ещё опального триколора. И это был лучший ответ всем его недоброжелателям: он был открыт и для снайперского выстрела, и для ареста. И его мужество в тот момент не подлежит сомнению.

Геннадий Бурбулис вспоминал: «Мы сидим в кабинете у Бориса Николаевича, вдруг заходит Коржаков и объявляет, что танкисты вышли из танков и разговаривают с прохожими. Они не понимают, куда их послали и зачем. У Ельцина моментально возникала идея лично пообщаться с танкистами. Я возражал. С балкона мы посмотрели, что же там происходит. Он утвердился в том, что пойти туда надо. Я до последнего был против. И уже через полчаса по всему миру полетели кадры: Ельцин и все мы на танке, он зачитывает свое обращение к российскому народу. На танке, который приехал его блокировать и физически изолировать!».

Теперь уже всем стало очевидно, что происходит именно революция. Ельцин обращался не только к толпе у Белого дома, его аудиторией была вся Россия. Но и толпа теперь точно знала, кого и зачем она защищает. «Как никто другой, Ельцин умел сливаться с толпой, умел просчитывать её своей звериной интуицией и потом заставлял входить в резонанс с собой», – утверждал Бурбулис.

Ельцин провозгласил, что, как президент России, он объявляет все решения ГКЧП недействительными на территории РСФСР. Ельцин призвал к всенародному сопротивлению путчистам, в том числе – к всеобщей забастовке.

А уже ближе к вечеру Ельцин начал подписывать и оглашать указы. В одном из них (№61) он переподчинял все структуры исполнительной власти СССР, включая и силовые, себе. Революционный вопрос о власти начал решаться. Всё, что будет происходить с властью после подавления путча, даже и после возвращения Горбачёва, будет той лавиной уже явного административного распада СССР, которую, сами того не желая, стронули с места незадачливые путчисты. Союзная власть будет неудержимо перетекать в руки президента России, вплоть до полной ликвидации самого Союза.

Малейшее же сравнение властного, смелого, решительного и харизматичного Ельцина («…если бы не властный характер Ельцина, то не было бы известного фото на танке, на фоне Белого дома», – оценивал Бурбулис) с членами ГКЧП не оставляло сомнений, кто из них более достоин власти. Путчисты выглядели настолько жалкими карликами на фоне этого рыкающего льва, что казались статистами на бенефисе Ельцина, будто специально приглашенными, чтобы лучше был виден масштаб главного героя.

Вечером состоялась знаменитая пресс-конференция Янаева и других путчистов (кроме Павлова, который, по одним сведениям, предусмотрительно ушел в запой, а по другим – не менее предусмотрительно слёг с сердечным приступом). Простым глазом было видно, что, несмотря на резкие заявления, члены ГКЧП нервничают до степени паники: дрожавшие в кадре руки Янаева явно это демонстрировали.

Бессилие ГКЧП стало ещё очевиднее, когда в вечернем выпуске официозной программы «Время» совершенно неожиданно появился сюжет Сергея Медведева об обстановке у Белого дома и об указах Ельцина. А на следующий день в дневном эфире прошёл несанкционированный материал о Белом доме Татьяны Соповой.

Но имиджевые потери ГКЧП были мелочью в сравнении с силовыми. Поздно вечером десять танков, подняв над башнями триколоры, присоединились к защитникам Белого дома. Попытка блокировать центр сопротивления военной техникой привела только к тому, что, постояв напротив баррикад до утра, техника эта была уведена. Армейские командиры требовали письменных приказов и не получали их, танкисты и десантники, не представляя, что им следовало делать, подкреплялись чаем из термосов защитников Белого дома. Объявленный комендантский час совершенно игнорировался всеми.

В целом, к 20 августа стало обнаруживаться, что переворот буксует. Разрабатывавшиеся Крючковым и Язовым планы штурма наталкивались на нерешительность исполнителей. Перспективы прямого президентского правления Янаева в Прибалтике, Молдавии и Грузии перечёркивались тем, что и в Москве никакого правления Янаева не наблюдалось. Переговоры, в которые вступили Руцкой, Хасбулатов и Силаев с председателем Верховного совета СССР Лукьяновым, не были собственно переговорами – это было требование к ГКЧП капитулировать и вернуть в Москву Горбачёва.

А возле Белого дома 20 августа собралась уже грандиозная толпа – десятки тысяч людей (а по некоторым подсчётам – до двухсот тысяч). На балконе Белого дома был вывешен огромный триколор. Выступавшие на непрерывном митинге прямо называли путчистов государственными преступниками.

Штурм всё ещё планировался (он должен был занять не больше часа, жертв среди защитников должно было оказаться до тысячи человек). Однако ни Крючков, ни Язов, ни командовавший введёнными в Москву войсками генерал-полковник Ачалов и никто другой так и не решились отдать письменный приказ.

Павел Грачёв, в то время командующий ВДВ, рассказывал, что, получив устный приказ штурмовать Белый дом, он потребовал письменного. Ему обещали его с минуты на минуту. Так прошло полдня. А к ночи он уже не мог ни до кого из своих начальников дозвониться: адъютанты сказали, что все они перепились и спят…

Ельцин же, напротив, был бодр, активен и использовал любую возможность предотвратить штурм. Народные депутаты России и вообще известные и уважаемые люди (а их собралось в Белом доме множество – от Шеварднадзе до Ростроповича) выходили к войскам и беседовали с солдатами. Тогда же, в числе прочих, в Белый дом пришёл и Егор Гайдар. И там его познакомили с Геннадием Бурбулисом, что приобретёт в последствии важное значение…

К вечеру Ельцин обнародовал новый указ (№64): отныне он становился верховным главнокомандующим вооружёнными силами СССР на территории РСФСР, а взявший на себя заботу об организации хоть какой-то обороны Белого дома генерал-полковник Константин Кобец назначался министром обороны России, хотя до этого момента никакого своего военного министерства в РСФСР, разумеется, не было. Первым же (конечно, декларативным) приказом Кобец велел всем войскам в Москве вернуться в казармы.

Ночью путчисты всё же привели войска в движение и начали выдвигать их к Белому дому. Повсеместно в Москве эти войска натыкались на невооружённое сопротивление игнорировавших комендантский час москвичей, в нескольких местах началась даже стрельба поверх голов. Танки вышли к Белому дому, проломив троллейбусные баррикады, и окружили его. В туннеле под Садовым кольцом пролилась кровь: трое молодых мужчин погибли, пытаясь не пропустить бронетехнику. Их гибель серьёзно деморализовала войска: никто не думал, что в Москве дело дойдёт до трупов. Для Ельцина эти смерти стали важным новым козырем.

Но штурма Белого дома так и не случилось. Ни десантники, ни танкисты, ни даже элитное подразделение КГБ – «Альфа» так и не начали наступление без письменного приказа. К тому же свежи были ещё воспоминания об известном во всех кровавых подробностях январском штурме телецентра в Вильнюсе.

Рано утром 21 августа Язов под давлением генералов Шапошникова и Грачёва отдал приказ о выводе войск из Москвы.

Это была уже полная победа Ельцина. Но для того, чтобы революция совершилась окончательно, нужно было немедленно воспользоваться результатами этой победы. И Ельцин не упустил своего шанса: утром 21 августа от потребовал от ГКЧП прекратить деятельность, отменить все свои постановления и вернуть Горбачёва. Вместе с тем он уволил всех российских чиновников, поддержавших путчистов. Верховный совет России передал в подчинение Ельцину российскую милицию и российский КГБ, выведя их из подчинения союзных структур.

Видя полное своё поражение, путчисты (Язов, Крючков, Бакланов, Тизяков и Лукьянов) вылетели в Крым к Горбачёву. Но туда же сразу вылетели и победители – Руцкой, Силаев и другие. А вскоре Ельцин уже говорил по телефону с Горбачёвым в качестве его спасителя. Горбачёв быстро смекнул, что к чему, и отказался разговаривать с гэкачепистами.

Он вернулся в Москву на самолете Руцкого ночью, уже в аэропорту пообещав журналистам разобраться, «кто был ху». Судя по первым его выступлениям, президент СССР не вполне понимал, что вернулся он в совсем другую страну. Как бы она ни называлась, он вернулся в страну Ельцина. А вот Ельцин, в отличие от Горбачёва, скорее интуитивно, чем рассудочно, уже всё понял и вскоре это ему продемонстрировал.

То, что происходило в последовавшие дни в Москве – и властные распоряжения, и народные революционные торжества, – всё это было триумфом российского президента, который переоформлял государственную власть на себя. Горбачёву ничего другого не оставалось, как соглашаться со своим спасителем и дублировать его распоряжения независимо от собственного о них мнения: Горбачёв власть отдавал, а Ельцин её забирал.

Уже 22 августа все члены ГКЧП и поддержавшие их политики и генералы были арестованы. Не обошлось без трагедий: министр внутренних дел Пуго застрелился вместе с женой, что неприятно напомнило смерти Гитлера и Геббельса. Через два дня в своем кабинете повесился маршал Сергей Ахромеев. А ещё через два дня выбросился из окна управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина. С учётом того, что с их коллегами по ГКЧП ничего чудовищного не произошло, и все они, отделавшись легким испугом, вскоре оказались на свободе, такое решение этих несчастных было явно слишком эмоциональным и слабо мотивированным.

А Ельцин всё продолжал свое наступление.

Было объявлено, что Совет министров России мог отныне приостанавливать решения союзного правительства.

Председатели исполкомов советов в областях и краях России были заменены на глав администрации, которых назначал теперь Ельцин. Во все субъекты российской федерации также направлялись особые представители президента.

В вооружённых силах, милиции и КГБ на территории России запрещалась партийная деятельность (Горбачёв продублировал это указ для всего СССР 24 августа).

Были уволены руководители ТАСС и агентства «Новости», а собственность этих агентств отходила России.

Недавно ещё крамольный бело-сине-красный триколор, поднятый над Белым домом, был объявлен государственным флагом России.

Горбачёв же либо никак не реагировал на эти изменения, либо вымученно поддерживал их. Не до конца ещё поняв, что из Фороса он вернулся в другую страну, на своей пресс-конференции Горбачёв снова высказался за обновлённый (ново-огарёвский) Союз и даже выразил надежду на обновление КПСС.

Складывалось впечатление, что он боялся признаться самому себе в том, что и у Советского Союза, и у партии не оставалось ни малейшего шанса выжить. По инерции он говорил ещё какие-то округлые, правильные слова, но это было уже не более, чем праздное прекраснодушие. Его время как политика неумолимо истекало.

А народ остался на улицах – революция продолжалась. Хотя Ельцин в благодарственной речи по телевидению и отменил свой призыв к забастовкам и призвал к спокойствию, расходиться по домам москвичи не собирались. В полночь на Лубянской площади при огромном ликовании толпы был демонтирован памятник Дзержинскому, а самое страшное в СССР здание – КГБ – едва не подверглось штурму.

На следующий день, 23 августа, Ельцин потребовал от Горбачёва изменить все сделанные им после возвращения из Крыма назначения, а впредь – согласовывать их с президентом России. И на это Горбачёв тоже был вынужден был согласиться.

С этого времени Горбачёв превратился в фигуру исключительно декоративно-церемониальную, и ничего поделать с этим он уже не мог: всё, что раньше президент СССР мог противопоставить Ельцину, было скомпрометировано путчем и постепенно уничтожалось.

В тот же день Горбачёв вместе с Ельциным выступали в Верховном совете РСФСР. Причём Ельцин, явно наслаждаясь моментом, фактически управлял президентом СССР («Борис Николаевич дал мне бумагу, я, правда, её ещё не читал. – А вот зачитайте»). Одним словом, Ельцин не отказывал себе в удовольствии видеть раздавленного Горбачёва. И заставил его испить до дна всю чашу унижений. Чего, кстати, Горбачёв в отношении Ельцина, за четыре года до этого, себе не позволил…

На этом же заседании Ельцин провёл через Верховный совет решение о приостановке деятельности российской коммунистической партии. Становилось понятно, что совершавшаяся революция была прежде всего антикоммунистической. Многочисленная толпа собралась 23 августа на Старой площади возле ставшего одиозным здания ЦК КПСС. Штурма как такового не произошло, но сотрудники ЦК (в основном остававшиеся в здании технические работники, а не члены ЦК) разбежались под улюлюкание толпы.

Мэр Москвы Гавриил Попов объявил ЦК КПСС распущенным, а здание опечатал. Сам он вспоминает об этом так: «В эти минуты я понял: дело сделано. Величайшее событие конца XX века свершилось. Эксперимент с государственным тоталитарным социализмом закончен. Что бы ни было потом, сколько бы лет ни занял процесс, как бы ни было противоречиво развитие — начинается отсчёт новой эпохи».

Ельцин немедленно узаконил уже свершившийся факт: деятельность КПСС в России была приостановлена, все здания областных, краевых и районных комитетов партии опечатывались, а партийные газеты (включая «Правду») закрывались. Позже, 6 ноября, партия и вовсе будет запрещена.

В тот же день Ельцин издал ещё один революционный указ – «Об обеспечении экономической основы суверенитета РСФСР», согласно которому все предприятия союзного подчинения на российской территории (кроме специально оговоренных) переходили к России. СССР стремительно терял функции, властные полномочия и собственность, отчего само это государство всё больше превращалось в мираж.

Пиком народной революции стали 24 августа похороны защитников Белого дома Дмитрия Комаря, Ильи Кричевского и Владимира Усова, погибших в ходе путча. Эти похороны оказались самым грандиозным митингом с участием Ельцина и всех его сторонников. Горбачёв присутствовать отказался, но вынужден был посмертно присвоить жертвам звания героев Советского Союза.

Параллельно массовым митингам и сносу советских памятников продолжался процесс захвата Россией союзных властных институтов. Ельцин действовал решительно по всем направлениям.

Прежде всего – в отношении КГБ (митинги на Лубянке с требованием уничтожения главного органа политических репрессий в СССР шли постоянно): 24 августа Ельцин распорядился передать архивы КГБ российским архивным ведомствам, а всю специальную технику – российскому КГБ. Одновременно американскому послу были выданы схемы установленных в посольстве жучков. А 26 августа была ликвидирована коллегия КГБ, что фактически уничтожало союзные структуры госбезопасности.

В тот же день министерства СССР были переподчинены Совету министров РСФСР. Союзный же Совет министров Горбачёв вынужден был распустить. Союзного правительства больше не существовало.

Через четыре дня, 28 августа, Ельцин объявил о российском контроле над Государственным банком СССР и Внешэкономбанком СССР.

В отношении законодательных органов СССР действовать было несколько сложнее, так как речь шла об избранных народных депутатах. 26 августа на заседании Верховного совета СССР Горбачёв в очередной раз благодарил Ельцина за спасение и каялся в том, что не заметил в своём окружении заговорщиков. При этом он настаивал на продолжении ново-огарёвских переговоров и призвал созвать съезд народных депутатов СССР.

Но уже 29 августа в «Российской газете» было опубликовано выступление Ельцина: «Я считаю, что Верховный Совет СССР — соучастник путча… На чрезвычайном Съезде народных депутатов СССР, который откроется 2 сентября, скажу, что нынешний состав ВС СССР надо распустить. Заслуживает роспуска и сам Съезд, этот орган не нужен…».

Этот съезд действительно состоялся со 2 по 5 сентября и фактически ликвидировал государственную власть СССР: действие конституции СССР было приостановлено, Верховный совет упразднён, а вместо союзного правительства был создан временный и аморфный «межреспубликанский экономический комитет».

Президент СССР оказался таким образом президентом без парламента, правительства, государственного банка и политической полиции.

И без партии: 24 августа под давлением Попова и его заместителя Юрия Лужкова Горбачёв отказался от должности генерального секретаря ЦК КПСС, а самой (пока ещё не запрещённой, но уже не существовавшей в реальности) партии предложил самораспуститься. А на следующий день Ельцин особым решением передал всё имущество КПСС российской казне.

Ельцинская антикоммунистическая революция, вызванная к жизни августовским путчем, таким образом де-факто уничтожала СССР задолго до Беловежского соглашения. Хотя в сентябре Ельцин и заявил, что «Россия никогда не выступит инициатором развала Союза», именно этим развалом он и занимался.

Видимо, технические вопросы этого развала в отношении Прибалтики он обсуждал во время своего неожиданного визита в Ригу 29 августа. А до этого, 24 августа Ельцин признал независимость Латвии.

5 сентября, в день закрытия съезда народных депутатов СССР (фактически ликвидировавшем этот Союз), Ельцин и Горбачёв вместе отвечали на вопросы американцев в ходе специально организованного телемоста, причём вопросы не были известны заранее.

Главным образом оба президента демонстрировали своё полное согласие: «Были моменты, когда Михаил Сергеевич Горбачёв считал, что я политический труп. И я порою считал, что он не может больше быть Президентом страны. Но после путча Президент Горбачёв сильно изменился. Сейчас мы дружно ведем общую тяжелую работу», – говорил Ельцин. Горбачёв подтверждал: «Последние события открывают возможности для того, чтобы это сотрудничество было надёжным и прочным».

Но постепенно становилось понятно, что вместо доброго согласия двух президентов имеет место победа одного над другим. Говоря о всё ещё планировавшемся ССГ, Горбачёв уверял, что этот Союз останется экономически единым, Ельцин сразу поправлял его: только на уровне общих вопросов, реальная экономическая жизнь будет происходить отдельно – в республиках. Горбачёв высказался о сохранившемся потенциале социализма, но вынужден был вместе с Ельциным признать провал советской коммунистической системы. Утверждение Ельцина о переносе ядерного оружия СССР в Россию Горбачёв никак не прокомментировал. Президент СССР даже признал, что его уход с политической сцены – вполне возможная перспектива. Оба при этом настаивали на необходимости американской продовольственной помощи.

То есть Горбачёв полностью капитулировал: «Огромную роль сыграла борьба, организованная против путчистов Борисом Николаевичем Ельциным. Он занял мужественную позицию, действовал решительно, беря на себя всю ответственность. В тех чрезвычайных обстоятельствах это было оправдано и, вернувшись в Москву, я подтвердил принятые им в дни путча указы. Считаю, что в той обстановке россияне действовали, исходя из высших интересов. То, что они делали, было продиктовано ситуацией. Без этой твёрдой позиции события могли бы приобрести более драматический характер».

История не знает сослагательного наклонения, и во что вылился бы весь этот опереточный путч (вошедший в историю под названием «ГКЧП») без противостояния ему со стороны Ельцина – неизвестно. Но то, что результатом этого противостояния стал «парад суверенитетов» – это факт. Август 1991 года стронул такие тектонические слои социального и политического устройства СССР, что эхо тех событий слышно до сих пор.

Мы уже писали, что Ельцин, исподволь разыгрывая сепаратистскую карту, играл с огнём: ведь это оружие было обоюдоострым. И ослабляя СССР, он тем самым давал аргументы в руки своим собственным российским национальным автономиям: ведь фактически внутреннее устройство РСФСР повторяло СССР, поскольку и Россия, и Советский Союз были конгломератами очень разных (и по уровню развития, и по национальному составу) регионов.

Не нужно быть пророком, чтобы предположить, что рано или поздно вся эта конструкция должна была приобрести какую-то взрывоопасную динамику. Так оно и случилось: на следующий день после окончания съезда народных депутатов СССР, 6 сентября, в столице Чечено-Ингушетии Грозном произошёл переворот: глава республики Доку Завгаев был обвинён в пособничестве ГКЧП и свергнут генерал-майором авиации Джохаром Дудаевым. Верховный Совет Чечено-Ингушской АССР был разогнан и власть в республике перешла к Чеченскому общенациональному конгрессу.

Характерно, что тогда все считали Дудаева и его сторонников людьми, которые поддерживают Ельцина. Например, посвящённая этим событиям статья в «Коммерсанте» от 6 сентября 1991 г. так и называлась: «Чечено-Ингушетия: кунаки Ельцина взяли власть». И Ельцину было бы вполне логично поддержать тех, кто сверг сторонников ГКЧП. Но у Ельцина был свой «эксперт по чеченскому вопросу»: Руслан Хасбулатов. Ему он и доверился в выборе, чью сторону занять в этом конфликте.

Но сам Ельцин неожиданно исчез… «Звёздный час» отнял у вождя революции слишком много сил, и поэтому сразу после последнего съезда народных депутатов СССР Ельцин удалился: сначала на дачу, а затем – в Сочи. Официально он отдыхал и лечил очередной сердечный приступ, но уже все знали: Ельцин празднует победу в компании своего охранника Александра Коржакова.

Но и без Ельцина антикоммунистическая революция шла своим ходом: продолжалась ликвидация КГБ, был распущен ВЛКСМ (комсомол), началась (и три года продолжалась) волна переименований городов, улиц и площадей, которым возвращали старые досоветские названия. В частности, в сентябре Ленинград вновь стал Санкт-Петербургом, а родной для Ельцина Свердловск – Екатеринбургом.

Но решать нужно было и намного более сложные вопросы. Оставшийся замещать Ельцина во время его отсутствия государственный секретарь РСФСР (должность, специально для него учреждённая в июле) Геннадий Бурбулис собрал в Архангельском несколько групп для разработки проектов экономических реформ (группы Явлинского, Сабурова и Гайдара). Им был выбран проект «15-ой дачи» – проект команды экономистов-рыночников Егора Гайдара, с которым Бурбулис познакомился как раз 20 августа в Белом доме.

Ельцинское поклонение Бахусу продолжалось не больше пары недель. Это его раблезианское веселье закончилось 24 сентября, когда в Сочи прилетел Бурбулис и поставил Ельцина перед фактом: в стране тяжелейший экономический кризис в сочетании с развалом государственных институтов, и необходимо срочно принимать тяжёлые стратегические решения.

Во-первых, нужно было новое работоспособное правительство России, которое начало бы уже перезревшие экономические реформы. А во-вторых, требовалось какое-то внятное решение вопроса о существовании Союза и союзных структур управления (хоть в традиционном, хоть в «ново-огаревском» понимании).

Нужно отдать должное Ельцину: он хоть и выглядел помятым и уставшим после такого «отдыха», но пересилил себя и включился в работу. Бурбулис потом вспоминал, что Ельцин вскоре после возвращения снова стал собранным и сосредоточенным. Его вопросы относительно предложений команды Гайдара были вполне конкретными и содержательными.

Уже 26 сентября в Сочи президент подписал указ об отставке премьера Силаева. Исполнять премьерские обязанности он поручил Олегу Лобову – до момента формирования нового правительства. Но особенно активно Ельцин включился в работу после своего возвращения из Сочи в Москву 10 октября.

Было абсолютно ясно, что предстоявшие экономические реформы станут крайне болезненными и неизбежно приведут к падению популярности того, кто эти реформы инициирует. Поэтому Ельцин стремился всячески уклониться от того, чтобы сыграть именно эту роль. Трудно упрекать его: как всякий электоральный политик, он не хотел тратить свой рейтинг на непопулярные меры.

Существует даже версия, что он специально взял сентябрьскую паузу, чтобы дать возможность Горбачёву перехватить инициативу и нажать-таки спусковой крючок реформ. Поэтому он не мешал, например, Силаеву и Явлинскому перейти в горбачевский Межреспубликанский экономический комитет, в надежде, что они всё-таки как-то подвигнут своего нового начальника хотя бы на какие-то действия.

Для Горбачёва это был, пожалуй, последний шанс, пусть и такой ценой, но зацепиться за утекавшую из рук власть. Но Горбачёв остался верен себе и ельцинского паса не принял. Он так и остался, как Моисей, на пороге той страны, в которую он вёл свой народ, и не переступил границы, отделявшей прошлое от будущего.

После этого Ельцин окончательно понял, что отступать некуда и дальнейшее промедление чревато полной катастрофой. «В конце 1991 года суверенитет России сформировался на фоне острого дефицита продовольствия. Зерна могло хватить лишь до начала февраля 1992 года, причём – при максимально жёстком режиме его использования», – вспоминал Егор Гайдар

И тогда Ельцин начал действовать. Новое правительство России формировалось довольно трудно и долго, несмотря на срочность. На пост главы этого нового правительства прочили многих: самого Лобова и самого Бурбулиса, хозяйственника Юрия Скокова, академика Юрия Рыжова, Михаила Полторанина, Григория Явлинского, Руслана Хасбулатова и даже офтальмолога Святослава Фёдорова. Но то, что оно должно стать правительством реформ, всем было совершенно ясно.

Преимущества гайдаровского проекта реформ, по свидетельству Бурбулиса, заключались в отказе от рассмотрения возможностей общего союзного их пространства: «России необходимо воздержаться от заключения экономического союза с другими республиками […] Россия должна проводить реформы самостоятельно, не тратя время на согласование с другими республиками». При этом сам проект был вполне шоковым – он предусматривал либерализацию цен уже в начале следующего года, а это могло привести (и привело) к серьёзным потерям доселе огромной популярности президента России.

В начале октября Бурбулис познакомил Ельцина и с самим Гайдаром. «На его [Ельцина] окончательное решение в пользу команды Гайдара повлияли профессиональная ясность, человеческая волевая определенность и убедительная прагматичность позиции Егора Тимуровича», – вспоминал Бурбулис.

Сам Гайдар говорил вот что: «Ещё осенью 1991 года мы обсуждали ключевой вопрос: позволят или не позволят нам провести настолько кардинальные и болезненные реформы? Ведь наша команда была, по существу, «технической» – нас никто не выбирал, а значит, в любой момент могли уволить. Политиком, на котором всё держалось, был Ельцин […] Нам предстояло убедить Бориса Николаевича конвертировать свою популярность в проведение жесточайших мер, необходимых для предотвращения катастрофы в России. И мы его убедили».

Собственно, только Ельцин-победитель и мог всё это сделать, не встречая практически никакого сопротивления – его авторитет и популярность достигли высшей своей точки. И Ельцин оказался достойным того пьедестала, на который его подняла революция.

Выступая на вновь собранном V съезде народных депутатов РСФСР 28 октября, Ельцин огласил программу шоковых реформ: «Обращаюсь к вам с решимостью безоговорочно встать на путь глубоких реформ и за поддержкой в этой решимости ко всем слоям населения». При этом от разовой либерализации цен «хуже будет всем примерно полгода. Затем — снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами, а к осени 1992 года – стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей.»

Харизма и решительность Ельцина снова принесли ему безоговорочную победу – съезд проголосовал (876 против 16) за предоставление президенту России чрезвычайных полномочий на тринадцать месяцев.

И 6 ноября правительство реформ было сформировано. Пользуясь предоставленными ему чрезвычайными полномочиями, Ельцин перестал искать достойную кандидатуру премьера и сам возглавил правительство. Его первым вице-премьером стал Бурбулис, который фактически и руководил работой правительства. И, наконец, в правительство вошли члены команды Егора Гайдара во главе с ним самим: Анатолий Чубайс, Александр Шохин, Петр Авен, Владимир Машиц, Владимир Лопухин и другие.

Заметим, что новое правительство включало в себя и министерские посты, свойственные совершенно независимым государствам, а отнюдь не автономиям в составе федерации – министра иностранных дел и (с марта) министра обороны. Союз фактически умер, но нуждался в похоронах.

В тот же, кстати, день были окончательно ликвидированы КПСС и КП РСФСР.

До своих сочинских каникул Борис Ельцин несколько раз подчёркивал, что реформированный Союз следовало сохранить. Вместе с Горбачёвым он продолжал участвовать в разработке планов будущего Союза Суверенных Государств. Впрочем, эти планы носили уже только конфедеративный характер: реальные властные структуры союзного центра после августовского путча были фактически уничтожены.

Но и сам смысл такой конфедерации был сомнителен, во всяком случае – для реформаторов будущего правительства России. На встрече в австрийском Альпбахе Чубайс, Авен, Васильев и Шохин констатировали: «Надреспубликанский центр обречен быть слабым. Следовательно, его не должно быть вовсе».

При этом парад суверенитетов принял необратимые масштабы. 6 сентября был официально признан выход из Союза Эстонии, Латвии и Литвы. 24 августа была провозглашена независимость Украины, а 1 декабря её независимость была подтверждена всенародным референдумом.

На таком фоне вернувшийся в Москву Ельцин переставал изображать союзника Горбачёва в деле создания полноценного ССГ. Выступая на съезде судей 18 октября, он прямо говорил: «Существенно пересмотрена наша позиция в отношении Центра. Раньше мы вынуждены были ориентироваться на затяжное, изматывающее сосуществование с ним и постепенное реформирование. Теперь задача в том, чтобы в скорейшее время демонтировать остатки унитарных имперских структур и создать мобильные и дешёвые межреспубликанские структуры».

В тот же день восемь союзных республик и президент СССР Горбачёв заключили в Москве договор об Экономическом сообществе, который гарантировал республикам свободу выхода из Союза, а также возможность национальных валют в каждой из них и разделение между ними золотого и валютного запаса СССР. Демонтаж Советского Союза начал приобретать конкретные институциональные формы.

На съезде народных депутатов, наделившем Ельцина чрезвычайными полномочиями, он высказался ещё резче: «Россия не допустит возрождения […] Центра, стоящего над ней, диктата сверху уже не будет […] В России одна власть — российский Съезд и Верховный Совет, российское правительство и российский Президент».

Тем не менее, 14 ноября главы семи союзных республика, включая и Ельцина, подписали документ о намерении всё же создать ССГ. Видимо, у них ещё оставались иллюзии, что идею Союза можно наполнить хоть каким-то содержанием. Но иллюзии эти разрушил референдум о независимости Украины 1 декабря.

После этого референдума, 5 декабря, Верховный Совет Украины принял обращение «К парламентам и народам мира», которым объявил, что «Договор 1922 года о создании Союза ССР Украина считает относительно себя недействительным и недействующим». С учетом того, что аналогичные решения в апреле приняла Грузия, а 18 октября – Азербайджан, становилось ясно, что СССР агонизирует.

Сразу после решения Верховного Совета Украины, в тот же день, 5 декабря, Ельцин встретился с Горбачёвым для обсуждения перспектив будущего Союза, и перспектив этих не нашёл. Журналистам он сказал: «Без Украины союзный договор теряет всякий смысл».

Позже, правда, Ельцин в телефонном разговоре с Джорджем Бушем, назвал причиной его отказа от ССГ тот факт, что без Украины всего две республики в Союзе остались бы славянскими, остальные были бы мусульманскими.

Здесь, помимо прочего, важно ещё и ельцинское понимание того, что исламу противостоит славянство, а не христианство. Иначе бы он упомянул ещё и Армению с Молдавией. Или в противовес славянам назвал бы тюркские народы. Но культурный уровень Ельцина был таков, каков был, и нет смысла теперь сокрушаться или иронизировать по этому поводу.

После разговора с Горбачёвым Ельцин отправился в Минск, против обыкновения не взяв с собой прессу.

Судя по воспоминаниям украинских и белорусских участников, о сути будущих Беловежских соглашений знали только члены Российской делегации.

Президент Украины Леонид Кравчук утверждал: «Тема вначале была названа так: собраться и принять какую-то декларацию или заявление, что ново-огарёвский процесс зашёл в тупик и что нам надо искать какие-то новые подходы, решения ]…[ Мы начали готовить документ и убедились, что просто декларацией, как изначально предполагалось, не обойтись».

Но и среди членов российской делегации не было единства. Геннадий Бурбулис, например, утверждает, что они ехали в Беловежскую пущу с твёрдым намерением поставить точку в истории СССР. Егор Гайдар не столь категоричен: он говорит, что и Ельцин, и вся делегация были готовы к любому варианту развития событий и сами развал Союза инициировать не собирались.

Он также утверждает, что всякие попытки обсудить любые формы Союза упирались в непреклонную позицию Крачука: «Я связан итогами референдума и решением Верховного Совета. Воля народа Украины однозначна: Украина не входит ни в какие союзы».

И Гайдар, и Шахрай говорят о том, что никаких готовых документов они с собой из Москвы не везли, и все Беловежские соглашения писались прямо на месте и были в значительной степени импровизацией.

Но, так или иначе, 8 декабря Беловежские соглашения были подписаны российскими, белорусскими и украинскими президентами, премьер-министрами и министрами иностранных дел.

Формально в 1922 году договор о создании СССР подписали четыре республики: РСФСР, БССР, УССР и распавшаяся вскоре Закавказская СФСР. Оставшиеся к 1991 году три учредителя и провозглашали, что «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование».

Одновременно создавалась новая организация – Содружество Независимых Государств, в отличие от планировавшегося ССГ представлявшая собой простой международный союз, а не государственное объединение, даже и конфедеративное.

Характерно, что Леонид Кравчук категорически отказывался подписывать даже решение о создании СНГ, видя и в нём противоречие с украинским референдумом. Подписать это соглашение уговорил Кравчука украинский премьер Витольд Фокин, который убедил его, что нужна хоть какая-то площадка для переговоров, например, по энергоносителям, без которых экономическая катастрофа в Украине будет быстрой и сокрушительной.

Страны-члены СНГ гарантировали обеспечение всех прав и свобод своих граждан, их равенство независимо от национальности, а также территориальную целостность, нерушимость границ между ними и их открытость для свободного перемещения граждан и информации. Кроме того, предполагалось всестороннее сотрудничество между этими странами, но в реальности оно до определённого времени касалось только общего военного пространства, в том числе – в отношении ядерного оружия.

Хотя к этому времени СССР и без того практически прекратил своё существование, формальная его ликвидация многими была расценена как реализация заговора. Судя по некоторым источникам, силы белорусского КГБ готовы были блокировать резиденцию Вискули в Беловежской пуще, где подписывались соглашения. Но против был сам Горбачёв: «Я думаю, это пахло гражданской войной. Это опасно. Это выглядело бы, что я вроде как для того, чтобы удержать власть, пошел на такое, хотя надо было демократическими путями добиваться», – вспоминал он.

При этом формальная ликвидация СССР не вызвала в декабре широкого осуждения. Напротив, в Киеве, Минске и Москве Беловежские соглашения были молниеносно ратифицированы парламентами, Верховный совет РСФСР проголосовал за них в соотношении 188 против 7.

21 декабря на встрече в Алма-Ате к СНГ присоединились ещё восемь теперь уже вполне независимых республик.

А 25 декабря первый и последний президент СССР Михаил Сергеевич Горбачёв сложил с себя полномочия. Над Кремлём были спущен красный флаг СССР и поднят российский триколор.

Борис Николаевич Ельцин получил Кремль, ядерную красную кнопку и полную независимость. Никакой власти, над ним стоявшей, больше не было.

Но распорядиться этой властью было сложно. За время горбачёвской Перестройки в СССР сложилась невиданная ситуация: власть обретала ответственность за свои действия. Горбачёв эту ответственность прочувствовал вполне. Теперь это предстояло Ельцину.

Начало нового 1992 года стало началом шоковых реформ. Была объявлена либерализация цен (в том числе были отменены ценовые ограничения даже на хлеб и молоко). Была провозглашена свобода торговли (в том числе и алкоголем, государственная монополия на него была отменена). Было заявлено о начале приватизации.

Говоря о позиции Ельцина, Егор Гайдар вспоминал: «Вряд ли он понимал в полной мере, какую цену ему придётся заплатить, и насколько это будет тяжело ему лично. В январе 1992 года, после либерализации цен – крайне непопулярной меры – он поехал по России. Приехал в Нижний Новгород, зашёл в магазин поговорить с народом. Он привык, что его любят, а там сплошной ор. Президент пытается что-то объяснить – бесполезно. Потом, как рассказывал сопровождавший его Борис Немцов, вышел, сел в машину и сказал: «Господи! Что же я наделал!». Тем не менее, он и тогда не отрёкся от сделанного и продолжал поддерживать рыночные реформы».

Ельцинские же выдвиженцы Александр Руцкой и Руслан Хасбулатов были не так тверды в своей приверженности реформам: 14 января они в Верховном совете потребовали отставки правительства. А в апреле 1992 года, когда сопротивление российских законодателей реформам начало приобретать характер открытого противостояния Ельцину, были категорически осуждены и ратифицированные ими же Беловежские соглашения.

Начиналась затяжная война за результаты революции 1991 года.

Глава 7. Ельцин. Реформы

В конце 1991 года Борис Николаевич Ельцин был на пике своей политической карьеры. Он стал народным героем-победителем, устранил со своего пути всех конкурентов и имел более чем достаточный для принятия всех государственных решений авторитет. Закончился важнейший этап достижения власти. Теперь нужно было эту власть удержать и с помощью этой власти вывести, наконец, страну из затяжного кризиса, в который она медленно погружалась всё предыдущее десятилетие.

Сложившаяся в стране ситуация требовала от Ельцина решительных действий – не только критических и сокрушительных, но и созидательных и конструктивных. Россия, в одночасье ставшая независимым и суверенным государством, нуждалась не только в красивых символах вроде триколора и двуглавого орла, но и в немедленных, срочных и давно перезревших реформах (прежде всего – экономических) – для того, чтобы просто выжить.

Но принимаемые президентом новой страны решения оказались серьёзным испытанием народной любви к нему. И ответственность за них оказалась бременем чрезвычайно тяжёлым, тем более что решения эти никак не могли стать популярными среди большинства россиян, не могли вызвать того энтузиазма и сплочения вокруг героя, какое вызывали, например, пресловутая «борьба с привилегиями» или противостояние с союзным центром.

Ельцин отлично знал, что Россия – это совсем не только и не столько московская интеллигенция, собравшаяся у Белого дома. Россия это сложная, неоднородная и в целом довольно консервативная и косная социальная система, внутри которой можно очень быстро растерять весь свой наработанный политический авторитет и которая легко может превратить любого героя в изгоя и отправить его на свалку истории.

Разумеется, такая перспектива не входила в планы нашего героя. Роль халифа на час его явно не устраивала. Он предполагал править Россией долго и счастливо. Что же у него было для этого? Не так мало, как может показаться на первый взгляд: у него была накопленная за последние четыре года народная любовь, известная харизма, его звериная интуиция, опыт хозяйственника и партийного функционера и невероятное честолюбие. И, наконец, у него была власть. Уж какая-никакая. Больше власти в тот момент всё равно не было ни у кого …

В последние годы он всегда противостоял вышестоящим – Политбюро в целом, Лигачёву, Горбачёву или ГКЧП. Теперь же сил, стоявших выше Ельцина, не осталось. И хотя Ельцин часто бравировал тем, что должности, которые он до этого занимал, никогда не начинались со слова «заместитель», правда состояла в том, что он впервые оказался в положении человека, у которого фактически не было никакого начальства, кроме Бога…

Огромная небывалая страна лежала перед ним. Это была территория, местами едва заселенная людьми, с огромными холодными пространствами, с развалившимся государственным аппаратом и нищим дезориентированным народом. Страна, надорвавшая пуп в соревновании с заведомо более экономически и интеллектуально мощной коалицией стран под общим названием «Запад». Страна потерпевшая полное моральное и идеологическое фиаско. Территория, являвшаяся свалкой ржавеющего, никому не нужного, старого оружия, произведённого в невероятных, циклопических и бессмысленных масштабах. Страна-казарма, страна-арсенал, огромная фабрика по производству металлолома, которая к тому же была не в состоянии просто себя прокормить…

Но это полбеды. Главная трагедия состояла в том, что и сам Ельцин, и весь народ так себя не ощущали. Они были уверены (как, впрочем, уверены и по сей день) что живут в могучей и славной стране с поистине неисчерпаемыми ресурсами всего на свете: от людей до недр. В стране, которой есть дело до всего, что происходит даже в самом дальнем уголке Земного шара. В стране, которая имеет свои «сферы влияния» и которая на равных может обсуждать вопросы мироустройства с самыми богатыми и сильными странами мира. Что этой стране жизненно необходим статус великой державы, место в Совете Безопасности ООН и ядерная триада. И ради этого статуса можно и нужно идти на любые жертвы, поскольку этот статус имеет самоценное значение.

Фактически речь шла о самоощущении всей нации и её вождя, которое драматически оторвалось от реальности и находилось в мире чистых фантазий. Но в этом иллюзорном мире жили не только российские обыватели, но и вся властная элита, включая «правительство молодых реформаторов». И действительность состояла в том, что этот миф был сильнее реальности. Фактически он сам и был реальностью хотя бы потому, что с ним нужно было считаться.

Люди смотрели на окружавшую их жизнь, на нищету, безработицу, на криминальную статистику, анализировали экономические показатели, на своей шкуре чувствовали всю тяжесть кризиса, но при этом как-то считалось, что это всё понарошку, несерьёзно, что резервы нескончаемы и что просто «начальники плохие», а страна – по-прежнему великая и могучая. Нация и ее элита не отрефлексировали своё поражение и не артикулировали его. Напротив, видели себя победителями коммунизма. По умолчанию ситуация оценивалась где-то на промежутке между «досадным недоразумением» и «временными трудностями».

Как-то само собой подразумевалось, что, фактически ополовинив население и территорию, люди по-прежнему живут всё в том же СССР, который просто сменил вывеску. И что страна, как неразменный пятак, ополовинившись, отнюдь не стала меньше и слабее. И если эта ополовиненная страна не в состоянии была удовлетворить их амбиции и запросы, то вовсе не потому, что она стала меньше и слабее, а потому, что «начальники воруют».

А сами начальники, в свою очередь, были убеждены, что этой новой стране за каким-то чёртом нужны были все эти стратегические ядерные подводные лодки и крейсера, ракеты и бомбардировщики, и что без них совсем никак невозможно. Солдаты великой армии умирали с голоду в своих казармах (например, на острове Русский) и зарабатывали на еду проституцией (описан случай, когда солдаты предлагали свои услуги прямо на Красной площади), но никому в голову даже не пришла мысль: а зачем нищей стране нужна такая дорогая армия, обслуживавшая абсолютно бессмысленные амбиции?

И когда для того, чтобы получить место в Совете Безопасности ООН, понадобилось весь внешний долг СССР взвалить на одну Россию, российская власть не задумываясь это сделала, хотя в этот же самый момент оставила без компенсаций собственный народ, у которого прежние власти украли все сбережения.

В стране не оказалось ни одной политической силы, которая предложила хотя бы обсудить целесообразность этого шага, настолько очевидной казалась всем необходимость заседать в Совбезе ООН по сравнению с какими-то вкладами граждан в сберкассах…

Разумеется, Ельцин, как всякий великоросс, был апологетом этого мифа. Он с ним вырос, он был для него органичен, другой роли для России он не представлял, а сам себя видел, конечно же, правителем только такой великой и могучей России, которую «все бояться и уважают».

Когда мы в дальнейшем будем обсуждать ход реформ, нужно всё время держать в голове это обстоятельство. Скорее всего, путь к успешной модернизации страны лежал через искреннее осознание народом полной идейной, институциональной и экономической катастрофы прежнего государственного строя. Как это было, например, в послевоенных Японии и Германии.

И задача новой элиты как раз и состояла в том, чтобы открыть народу глаза на реальное положение вещей. Но особенность того периода отечественной истории была в том, что такого осознания не произошло, за редким исключением, даже внутри элиты. И, следовательно, такая картина мира не стала мейнстримом.

Напротив, все надеялись, что рыночные реформы дадут быстрый и очень мощный эффект, поскольку были в плену прежних представлений о великолепных стартовых возможностях России в виде образованного, квалифицированного и работящего народа, нескончаемых ресурсов и тому подобного. Все ждали, что на Россию прольётся золотой дождь инвестиций, и в считанные месяцы она превратится в настоящее Эльдорадо.

В тот момент за пределами политической реальности была, например, возможность заявить о том, что реформы займут годы, что ситуация ещё долго будет не просто плохой, а будет ухудшаться, что в стране огромное количество ненужных производств, что огромная скрытая и явная безработица и нищета неизбежны и так далее. И хотя это была чистая правда, любой политик, который выступил бы с такими заявлениями, мгновенно потерял бы всякую поддержку народа и элиты. Ожидания у людей были совершенно другими, и Ельцин вынужден был с этим считаться.

Никто точно не знает, осознавал ли Ельцин реальные масштабы тех реформ, которые необходимы России, и те тяготы, которые ей придется пройти на этом пути, и понимал ли он, что всё это займет годы. Возможно, он и сам искренне считал, что к осени 1992 года начнётся постепенное улучшение ситуации.

Но это и не имеет особого значения, поскольку, повторимся, в тот момент все ждали чуда, и любой электоральный политик не мог сообщить россиянам, что чудес не бывает, без риска закончить на этом свою карьеру. Таким образом, у Ельцина, фактически не было выбора, безотносительно того, понимал ли он сам всю грандиозность и сложность стоявших перед страной задач или тоже находился в плену мифа о быстрых и безболезненных реформах.

Егор Гайдар, спустя годы, часто говорил, что он знает только одного политика – Уинстона Черчилля, который в 1940 году, заявив нации, что он «не может обещать ей ничего кроме крови, пота и слёз», получил её поддержку. Все остальные политики в аналогичных обстоятельствах предпочитали давать более оптимистические обещания. Не стал исключением и Ельцин.

Начало суверенного правления президента России стало временем не только весьма радикальных реформ, но и жёсткого противостояния с довольно быстро появившейся оппозицией во власти и в народе, выступавшей не только против реформ, но и против самого Ельцина как президента. И, разумеется, Ельцин вынужден был пожать горькие плоды ответственности и тяжести власти избранного народом вождя.

В целом, в первые два года независимого существования России параллельно шли три необходимых и неизбежных процесса: оформление полноценной государственности, радикальные экономические реформы и набирающий обороты конфликт между президентом и всё более непримиримой оппозицией ему.

Оформление новой российской государственности началось сразу после подавления августовского путча, ещё до окончательного упразднения СССР в Беловежской пуще, и заключалось в постепенном переведении советских властных, силовых, экономических и дипломатических структур на территории России в её подчинение. Но это, разумеется, не решало всех проблем, связанных с распадом Союза и началом независимого существования России, как и других бывших советских республик.

Например, довольно сложно было разделить олимпийскую сборную команду СССР, поэтому на олимпиадах 1992 года в Альбервиле и Барселоне под олимпийским флагом выступала объединённая команда бывших союзных республик (к летним играм в Барселоне Эстония, Латвия и Литва сформировали уже собственные сборные).

На протяжении всего 1992 года новые государства оформляли свой суверенный статус, заключая друг с другом и со всеми другими странами мира договоры о признании и дипломатических отношениях. Россия в этом процессе играла особую роль, заняв с 24 декабря 1991 года место СССР в Совете Безопасности ООН и, в целом, объявив себя преемником СССР во всех международных организациях и договорах.

Характерно, что место в Совете Безопасности ООН было получено Россией без какого-то специального договора, с молчаливого согласия всех остальных его членов.

По свидетельству Юлия Воронцова, который тогда был постоянным представителем сначала СССР, а потом России в Совете Безопасности ООН, формулу подсказали американцы: они предложили, чтобы Ельцин написал письмо генеральному секретарю ООН, в котором объявил бы Россию «продолжателем» СССР. Тут важно заметить, что никто не настаивал на «правопреемнике», оказалось достаточно расплывчатого «продолжателя».

Также, по свидетельству Геннадия Бурбулиса, место в Совбезе ООН досталось России отнюдь не в обмен на принятие на себя внешнего долга СССР (около 140 миллиардов долларов). Эти два вопроса в декабре 1991 года никто на международной арене не связывал.

Таким образом, казалось бы, ставшее уже аксиомой представление о том, что Ельцин взял на Россию внешний долг СССР лишь потому, что иначе бы она лишилась места в Совете Безопасности ООН, на поверку оказывается всего лишь гипотезой, которую ещё предстоит либо доказать, либо опровергнуть.

Это тем более верно, что переговоры между членами СНГ о правопреемстве союзного долга и разделе активов СССР велись вплоть до лета 1992 года, то есть до времени, когда Россия уже полгода как заседала в Совбезе ООН.

Но правда состоит также и в том, что в воображение самого Ельцина эти две вещи были почему-то связаны и, следовательно, ответственность за это решение несут, помимо Ельцина, те люди, кто эту связь ему в голову вложил.

Бурбулис вспоминает, что самым активным сторонником принятия Россией долга СССР был тогдашний председатель Комитета внешнеэкономических связей России (а впоследствии – министр внешнеэкономических связей) Пётр Олегович Авен, который отказ оплачивать долг СССР отчего-то называл «аморальным».

Пётр Авен изначально обладает настолько безупречной репутацией, что мы относим к чистой случайности то обстоятельство, что сразу после своей отставки в конце 1992 года он основал компанию «ФинПА», которая чрезвычайно успешно действовала как раз на рынке именно этих долговых обязательств бывшего СССР. По общему признания всех участников рынка эта компания в 1993 году продемонстрировала настолько неожиданную и уникальную компетенцию в этом вопросе, что никто не мог с ней конкурировать на равных.

А ещё через год господин Авен обменяет 50% ФинПА на 10% Альфа-банка и станет его президентом, а потом и вовсе продаст всю эту компанию «Альфа-групп». Так будет заложена основа одного из самых крупных состояний в России.

Само же признание долга СССР ничего хорошего России не дало. Первоначальный расчет на то, что зарубежные активы СССР (включая здания посольств, консульств и торгпредств), алмазный фонд и золотой запас, а также долги других стран Советскому Союзу с лихвой перекроют этот долг, оказался абсолютно ошибочным, поскольку среди должников СССР были сплошь бедные и развивавшиеся страны, и практически весь этот долг номиналом в 150 миллиардов долларов пришлось списать. Всего удалось получить в счёт этого долга лишь около 8 миллиардов долларов. При этом золотой и валютный запасы были растрачены ещё властями СССР.

Ещё один аргумент в пользу решения о принятии всего долга СССР на себя сторонники этого решения обосновывают необходимостью получения международной финансовой помощи. Будто без этого России не были бы выделены жизненно необходимые средства на экономическую стабилизацию.

Судя по всему, этот тезис тоже довольно сомнителен, поскольку вся международная финансовая помощь за годы реформ составила 24 миллиарда долларов, из которых более 7 миллиардов составила помощь в виде реструктуризации этого самого долга бывшего СССР. То есть не будь этой помощи вовсе, то, при отсутствии долга СССР, Россия была бы в чистом плюсе на 116 миллиардов долларов. И, разумеется, при таких обстоятельствах ни в какой помощи не нуждалась бы вовсе.

Долг СССР повис тяжёлой гирей на и так ослабленной кризисом экономике России и выплачивался все следующие 17 лет. Это чудовищное по своей бессмысленности решение резко снизило кредитный рейтинг России и, следовательно, исключило возможность получения значимых кредитов на внешнем рынке. Отсутствие же возможности серьёзных заимствований усилило тяготы реформ, что, возможно, явилось одной из основных причин, почему их не удалось провести таким образом, каким они изначально замышлялись Гайдаром.

Характерно, что другой долг СССР, долг по сберегательным вкладам населения, не вызывал у господина Авена таких эмоций. И он в то время не предлагал этот долг перед собственным народом каким-то образом компенсировать. В этой части вопросы морали стали волновать его лишь спустя тридцать лет, когда почти половина всех участников тогдашних реформ (Ельцин, Черномырдин, Гайдар, Лопухин, Машиц и другие) уже умерли, и их стало можно безнаказанно критиковать.

Позиция господина Авена тем более удивительна, что он, как мало кто другой, знает: если в дополнение к советскому внешнему долгу они повесили бы на Россию ещё и внутренний долг перед гражданами, то это не только окончательно похоронило бы рыночные реформы, но, скорее всего, уничтожило бы и саму Россию. Во всяком случае в том виде, в котором мы её знаем сегодня.

В конечном итоге, как известно, окончательный вариант дележа активов и долгов бывшего СССР выглядел так: всё забрала Россия. Это полностью вписывалось в представление Ельцина о роли России в мире и в постсоветском пространстве: Россия – это СССР, его роль она и должна играть впредь. То, что она стала меньше, беднее, что она стала демократической, что в России начались рыночные реформы – это ничего не меняло в её геополитическом позиционировании.

Можно сколько угодно спорить, что именно было важнее для Ельцина: демократические ценности и рыночные реформы или позиционирование России как великой державы с пресловутыми «сферами влияния» и с вечным, то нараставшим то ослабевавшим противостоянием с то ли реальными, то ли вымышленными геополитическими завистниками? Чем он готов был пожертвовать и ради чего: демократией и рынком ради геополитики или геополитикой ради демократии и рынка?

Нам кажется, что он сам не знал ответа на этот вопрос и, возможно, никогда по-настоящему перед собой его не ставил. Он был человек интуитивный, страстный, очень властный и честолюбивый. К тому же он был, по сути своей, обычным советским руководителем-традиционалистом и, как и его советские предшественники, считал, что ради «величия державы» народ может и потерпеть. И это важное, на наш взгляд, обстоятельство оставило свой характерный отпечаток на всех реформах 90-х.

К тому же нельзя забывать и того, что вся эта имперская геополитическая риторика была важна в непростом диалоге Ельцина с высшим армейским командованием и даже шире – со всем военным лобби, включавшим в себя ещё и ВПК. Разумеется, вся эта социальная группа была пропитана милитаризмом, а их сознание было органично-имперским. И для них выбор между пушками и маслом решался однозначно в пользу пушек.

В тот период Ельцину нужно было заручиться хотя бы нейтралитетом этих людей. Поскольку, перейди они на сторону его оппонентов, на его правлении можно было бы смело ставить крест. А так как мы знаем, кто был его непримиримыми оппонентами в то время, то не будет сильным преувеличением утверждать, что крест можно было бы ставить не только на самом Ельцине, но также и на демократии в целом и на рыночных реформах в частности.

Ельцин специально избегал возникновения дополнительных точек раздражения между Кремлем и военным лобби прежде всего потому, что и без них напряжение по этой линии было очень высоким: практически вся бывшая Советская Армия (более 2 миллионов человек) финансировалась практически исключительно одной Россией, и Ельцин знал, что ему в самое ближайшее время придётся её сократить более чем вдвое.

С учётом сказанного, становится понятным, почему в общей проблеме дележа советского имущества Ельцин уделял такое огромное внимание судьбе очень специфической части советского наследия – военному арсеналу СССР и, прежде всего, ядерному оружию.

Фактическое, но публично никогда не признанное, поражение СССР в Холодной войне и потепление отношений с США и НАТО дали новый импульс начатому еще Горбачёвым процессу постепенного ядерного разоружения. Но ядерный арсенал СССР в основном сохранился и был размещен в четырёх республиках – России, Белоруссии, Украине и Казахстане.

Беловежские декларации об общем военном пространстве не могли, во всяком случае в части ядерного оружия, устроить ни Ельцина, ни, что не менее важно, США. Американцы не могли позволить, чтобы контроль за распространением ядерного оружия резко усложнился из-за того, что это оружие расползлось бы по всему постсоветскому пространству, и риск его попадания в руки террористов стал бы недопустимо высок.

Поэтому Россия, при активной поддержке США, взяла на себя права и обязанности СССР как члена ядерного клуба. Остальные республики, кто добровольно, кто под давлением США и России, согласились начать вывоз ядерного оружия в Россию, а в мае 1992 года был подписан Лиссабонский протокол – дополнение к договору СНВ-1, по которому Белоруссия, Украина и Казахстан обязывались стать безъядерными странами. Украина, однако, запросила за этот статус большую компенсацию и ратифицировала лиссабонские соглашения только в 1994 году. Россия осталась единственной ядерной державой среди бывших советских республик.

Что же касается обычных вооружений, то главный спор разгорелся между Россией и Украиной за статус Черноморского флота, главной базой которого всегда был крымский Севастополь. После августовского путча в Москве Украина, как и Россия, активизировала оформление своей полной независимости. В рамках этого процесса президент Леонид Кравчук заявил, что все вооружённые силы, размещённые на Украине, должны стать украинскими, в том числе и флот. Беловежские соглашения в декабре ситуацию не прояснили: новые государства СНГ получали свои вооружённые силы, однако создавалось и общее командование, под которое попадали стратегические силы. Относился ли к ним Черноморский флот, было неясно.

Уже к весне выяснилось, что и президент Кравчук, и президент Ельцин считают флот своим и не готовы им пожертвовать. В апреле в Киеве и в Москве оба президента подписали похожие указы, передававшие флот в подчинение министерств обороны соответственно Украины или России. С этих указов и началось затяжное противостояние, приведшее в конце концов к нынешней ситуации.

Заметим, что речь шла не о нефти или других экономически важных ресурсах и не о ядерном оружии. Чем же так важен оказался запертый Босфором в Чёрном море флот?

Для обеих сторон это был вопрос принципа. Украина видела этот флот своим просто по причине его размещения в украинском теперь Севастополе, кроме того, других военно-морских сил у неё не было вовсе, и статус морской державы мог быть обеспечен только таким образом.

Для Ельцина же (и в этом он оказался вполне солидарен со всё более оппозиционным ему Верховным советом) принцип был другим. Россия стала правопреемницей СССР, но легко можно было распространить это правопреемство и дальше в историю – Российской империи. Собственно, даже не флот оказался предметом спора, а Крым и, особенно, Севастополь – «гордость русских моряков», который никак не мог стать городом моряков неслыханной «географической новости» – Украины.

В российской прессе и даже в Верховном совете стали поминать недобрым словом Никиту Сергеевича Хрущёва, передавшего в 1954 году советский Крым от РСФСР – УССР. А то обстоятельство, что большинство жителей Крыма говорило по-русски, позволяло российским депутатам требовать пересмотра государственного статуса Крыма, невзирая на Беловежские соглашения, провозглашавшие границы стран СНГ хоть и прозрачными, но нерушимыми.

Прямо поддержать идею «Крым – русский» придумавший интернациональное слово «россияне» и признавший украинские границы Ельцин не мог. Но, если в дальнейших событиях одними из его главных противников окажутся именно патриоты-державники, обвинявшие его в развале «могучего» СССР, то это вовсе не означало никакого иммунитета Ельцина к очень понятным всякому русскому мифам о «славе русского оружия». А Севастополь был воплощением этой славы.

Миф Севастополя вообще является прекрасной иллюстрацией того, что хорошей пропаганде всё равно в чём черпать своё вдохновение: при дефиците побед она может приучить людей гордится и поражениями. С момента своего основания в 1783 году, Севастополь всерьёз осаждали дважды: в Крымскую войну и в начале Великой Отечественной. И оба раза противнику удалось его взять. Однако в советской и российской пропаганде его упорно называли и называют «неприступным».

В настоящее время Севастополь не имеет никакого серьёзного военного значения: у флота, запертого НАТО в Черном море нет ни малейшей возможности для стратегического манёвра, а перемещения на пару сотен километров от берега (до Турции – триста километров) практически бессмысленны с учётом дальности и скорости современных авиации и ракет.

При наличии военно-морских баз в Румынии, Болгарии, Турции и при дружественных Грузии и Украине у НАТО нет и не может быть никакого интереса к Севастополю. Но российская пропаганда упорно доказывает, что если бы там не было российских солдат, то там были бы солдаты НАТО…

Севастополь имел значение в XVIII-XIX веках – как плацдарм для морской атаки на Константинополь, начиная с «Греческого проекта» Екатерины Великой и продолжая проектами всех её последователей. Но с учётом современного положения дел роль Севастополя как военного порта стала бессмысленной. Однако абсурдность севастопольского мифа не помешала сначала Ельцину, а потом и Путину, продолжать вбухивать в Севастопольскую военно-морскую базу и в Черноморский флот огромные деньги и всячески при этом себя нахваливать за «отстаивание геополитических интересов России».

Справедливости ради нужно сказать, что в 1992 году ни Ельцин, ни Кравчук не могли позволить себе сосредоточиться исключительно на воинской славе и имперских мифах. Дело было даже не в маловероятном тогда военном конфликте между ними за Крым, а в ограниченных экономических возможностях содержать Черноморский флот. Поэтому пришлось так или иначе договариваться.

Встретившись в Дагомысе, а затем в Ялте, президенты договорились поделить флот позже, оставив его пока под общим командованием. Таким образом российское присутствие в Севастополе стало легитимным. Но раздел флота всё же начался, причем стихийно: часть кораблей стояла на рейде Севастополя без каких бы то ни было флагов, а на части флаги поднимали сами экипажи: кто-то жёлто-синий, а кто-то возрождённый андреевский.

Однако не крымская тематика была в центре ельцинского внимания. Сделавшись президентом независимой России, он настойчиво искал дружбы с бывшим главным стратегическим противником СССР – с США, тем более что дружба эта была для России жизненно необходима, хотя бы из соображений экономического выживания.

Практически весь 1992 год, особенно его первую половину, в международных делах Ельцина волновали прежде всего вопросы гуманитарной помощи России. Достаточно изучить график его встреч и телефонных переговоров с западными лидерами и ознакомится с темами, которые там обсуждались, чтобы в этом убедиться.

30 января 1992 года Ельцин отправился на неделю в Америку на встречу с Джорджем Бушем, которого он называл теперь не иначе как своим другом. На встрече в Кемп-Дэвиде Ельцин торжественно объявил, что суверенная Россия не считает США своим потенциальным противником, и российское ядерное оружие не нацелено больше на американские города и военные объекты. Холодная война была официально объявлена оконченной, а друзья договорились о взаимных официальных визитах на ближайшее время.

Но главным для Ельцина было другое: «В частности, мы обсудили экономическую реформу в России, равно как и вопросы сотрудничества и помощи с тем, чтобы эта реформа не задохнулась». Хотя российский президент утверждал: «Я приехал сюда не с протянутой рукой, чтобы просить помощь», именно этим он и занимался, пугая Буша возобновлением Холодной войны в случае провала его реформ. Во время нового – государственного – визита в июне он выскажется образнее и точнее: «Сегодня свободу Америки защищают в России. Если реформы провалятся, это обойдется в сотни миллиардов».

США и Запад в целом (особенно – Германия) и до этого оказывали СССР гуманитарную помощь, прежде всего – продовольствием. Так в 1991 году только США поставили в СССР более 300 тысяч тонн продовольствия.

Так и в этот раз, в ответ на призыв Ельцина, администрация Буша с помощью военно-транспортной авиации США начала гуманитарную операцию «Provide Hope». Всего США в 1992 году разными способами поставили в Россию ещё около 300 тысяч тонн продовольствия. До сих пор в России помнят «ножки Буша» – куриные окорочка, которые помогли решить проблему голода.

Общая гуманитарная помощь США России в течении 90-х годов составила около 11 миллиардов долларов. В целом же, гуманитарная помощь Запада ельцинской России никогда не оценивалась, но, видимо, составила примерно 20 миллиардов. Это была и продовольственная помощь, и гранты на поддержку рыночных реформ, и многие другие формы поддержки, в том числе в сфере образования.

Сегодня, по традиции, которой уже больше ста лет, Россия либо отрицает сам факт такой помощи, либо считает её мелкой, унизительной подачкой, которая ничего не решала. Что ж, такова видимо наша российская привычка: всех упрекать в неблагодарности, но самим никогда её ни к кому не испытывать. Есть в этом даже что-то по-детски трогательное: так подростки не любят говорить «спасибо», видя в этом унижение своего достоинства…

Параллельно с дискуссиями о Севастополе и Крыме и налаживанием отношений с Западом в целом и с США в частности, шли не менее важные и более потенциально опасные дискуссии о принадлежности Чечни, Татарии, Башкирии и других национальных автономий входивших в состав России.

Ещё до ликвидации СССР, в рамках начавшегося парада суверенитетов союзных республик, национальный сепаратизм появился и в автономных республиках РСФСР. Требования 1990-1991 годов по большей части сводились к непосредственному членству этих автономий в СССР, минуя российскую федерацию. Такие же требования предъявлялись и при участии автономий в «ново-огарёвском процессе». Окончательное уничтожение СССР в декабре 1991 года изменило направление требований. Речь в ряде автономий пошла о полной независимости.

Если в 1990 году Ельцин, подчёркивая свою приверженность демократии и неприятие союзных (советских) властей, громогласно заявлял в Уфе: «возьмите ту долю власти, которую сами можете проглотить», то теперь он должен был и сам так разделить власть с автономиями, чтобы это не привело к их полному отделению от России. Ельцин был глубоко убеждён, что Российская Федерация ни в каком случае не должна повторить судьбу Союза.

Но сохранить Россию единой было сложно. И хотя большая часть национальных автономий удовлетворилась самоуправлением, финансированием развития национальных школ, языка и культуры, официальным переименованием и некоторым пересмотром своего экономического и налогового положения, некоторые из них продолжали требовать независимости – Чечня, Татария, Башкирия и даже Карелия (знакомая Ельцину по XIX конференции КПСС в 1988 году).

Нужно признать, что в тот сложный момент Ельцин сделал невозможное: несмотря на все трудности, 31 марта 1992 года он организовал подписание федеративного договора, то есть договоров о разделении полномочий центральной власти отдельно с суверенными республиками (бывшими автономными), отдельно с краями и областями и отдельно с автономными областями и округами. В Российской Федерации ему удалось добиться от субъектов того, что не удалось Горбачёву в СССР.

Сейчас многие говорят, что Путин в начале 2000-х годов спас страну от развала. Даже Анатолий Чубайс, прекрасно зная, что это не так, поддакивает кремлёвским сказочникам и повторяет эту чушь. Правда же состоит в том, что этот вопрос, за несколькими исключениями, фактически был закрыт уже в 1992 году.

Только две республики отказались подписать договор – Чечня и Татария (которую теперь следовало называть Татарстаном). Президент последней Минтимер Шаймиев за десять дней до подписания федеративного договора устроил в республике референдум, по результатам которого Татарстан должен был отныне существовать как «суверенное государство, субъект международного права, строящее свои отношения с Российской Федерацией и другими республиками, государствами на основе равноправных договоров».

Переговоры Ельцина с Шаймиевым растянулись после этого на два года, и только в 1994 году с Татарстаном был подписан отдельный договор, разграничивавший полномочия между Казанью и Москвой и дававший республике самое широкое самоуправление и полное распоряжение ресурсами. Договор этот будет изменён в 2007 году и отменён в 2017.

Но фактически с самого начала Татарстан как был, так и остался частью России, имея в реальности полномочий ничуть не больше, чем любая другая автономия, вроде Башкирии, Якутии или Бурятии. На это была одна очень важная причина, которую хорошо понимал Виктор Степанович Черномырдин, но в тот момент не понимали ни Ельцин, ни Гайдар.

Дело в том, что экономической основной предполагаемого суверенитета Татарстана могла стать только добываемая там нефть. Вся остальная экономика Татарстана была настолько глубоко интегрирована в российскую, что ни о каком отделении на этой основе не могло быть и речи. Но в татарской нефти много серы. И ещё со времен СССР власти смешивали высококачественную низкосернистую нефть из Западной Сибири (международное название «Siberian Light») с низкокачественной татарской и получалась советская экспортная смесь «Urals», которая торговалась с дисконтом к международному стандарту североморской нефти «Brent» (в то время как нефть «Siberian Light», продавайся она без добавления татарской нефти, торговалась бы практически без дисконта). На этом терялись огромные деньги, но идеологические установки дружбы народов в СССР заставляли фактически субсидировать татарских нефтяников за счёт их коллег из Западной Сибири.

Если предположить, что Татарстан стал бы независимым государством, то для того, чтобы отключить его от экспортного нефтепровода были бы все основания. Либо он должен был бы компенсировать те потери, которые несли нефтедобывающие компании России в связи с тем, что они должны были смешивать свою нефть с татарской, а такие компенсации сразу делали бы татарский экспорт убыточным. Особенно при тех ценах на нефть, которые держались все 90-е годы.

Как только казанских вождей поставили перед этим фактом, вся их сепаратистская риторика сразу пошла на убыль, и фактически уже к середине 90-х тема была закрыта. Поэтому нынешние рассказы про агрессивный татарский сепаратизм 90-х – не более чем раздувание не существовавшей в реальности угрозы и пропагандистская выдумка в общем русле демонизации и вульгаризации ельцинского периода российской истории.

Позже спорадические всплески сепаратизма ещё случались – в виде Уральской республики Эдуарда Росселя и Дальневосточной республики Евгения Наздратенко. Но Ельцин быстро купировал их жёсткими кадровыми решениями, и для других региональных лидеров эти казусы стали скорее антирекламой сепаратизму, чем притягательным примером.

Особняком в процессе выстраивания новой России стоит история взаимоотношений с Чечнёй. С сентября 1991 года статус Чечни, отделившейся от Ингушетии и категорически настаивавшей на полной своей независимости, оставался неопределённым. Новый президент новой республики Ичкерия Джохар Дудаев, провозгласив независимость, упорно настаивал на полном суверенитете своей республики и о каком-либо варианте вхождения в состав Российской Федерации вести переговоры решительно не хотел.

События развивались следующим образом. Как мы писали раньше, после разгона 6 сентября 1991 года Верховного Совета Чечено-Ингушской (ЧИ) АССР власть в республике захватил Общенациональный конгресс чеченского народа (ОКЧН) во главе с генералом авиации Джохаром Дудаевым. Во время этих событий по меньшей мере один человек погиб: мэра Грозного Юрия Куценко выбросили из окна. Много людей получили серьёзные травмы.

Буквально через пару дней в Грозный вылетел Геннадий Бурбулис. Он пробыл там три дня и непрерывно разговаривал с Дудаевым. В какой-то момент он спросил Дудаева: «А не могли бы мы поговорить тет-а-тет, без постоянного присутствия вашей многочисленной вооруженной до зубов охраны? Разве вы меня боитесь?»

Попытка сыграть на самолюбии горца не сработала: Дудаев никак не ответил на его предложение. Видимо, даже этот вопрос Дудаев не мог решить самостоятельно и должен был обсудить его со своими коллегами. Только после этих консультаций на следующее утро они встретились вдвоём, и никого рядом не было.

Сначала разговор шёл обычным порядком: Бурбулис, как и на всех предыдущих их встречах, предлагал какие-то взаимоприемлемые варианты интеграции для Чечни и России, а Дудаев отказывался обсуждать что-либо кроме полной независимости Чечни. В какой-то момент Дудаев вполголоса сказал Бурбулису: «Мне очень нужна личная встреча с Ельциным».

И дальше, как ни в чем ни бывало, он продолжил разговор в прежнем русле. Бурбулис утверждает, что Дудаев всем своим видом дал ему понять, что эта встреча с Ельциным для него критически важна, и что после неё всё может сильно измениться в лучшую для всех сторону.

По возвращении в Москву Бурбулис в узком кругу рассказал о своём визите в Грозный. Больше всех против встречи Ельцина с Дудаевым выступал Руслан Хасбулатов, и уже 15 сентября Хасбулатов сам отправился в Грозный во главе спешно организованной им делегации Верховного совета России и предпринял попытку самостоятельно найти компромисс.

Хасбулатов в 1990 году был выбран на съезд народных депутатов РСФСР от Чечено-Ингушской АССР и слыл в Москве человеком, в Чечне очень авторитетным. Скорее всего, он и сам считал себя таковым и был уверен, что сумеет разрешить эту конфликтную ситуацию.

Тут важно заметить, что другим народным депутатом РСФСР от ЧИ АССР был первый секретарь чечено-ингушского обкома КПСС Доку Гапурович Завгаев. Который, параллельно со всеми своими должностями, был ещё и депутатом Верховного Совета ЧИ АССР и, разумеется, его председателем.

Именно Завгаева Дудаев и прогнал 6 сентября. Разумеется, когда делегация во главе с Хасбулатовым прибыла в Грозный, то, предполагая, что Хасбулатова и Завгаева связывают какие-то отношения, Дудаев не мог воспринять приехавших иначе, как московский десант в защиту Завгаева.

Формально Хасбулатову удалось достичь компромисса с Исполкомом ОКЧН. Он договорился с Дудаевым о создании временного органа власти на период до выборов нового Верховного совета Чечено-Ингушской АССР. Новые выборы были назначены на 17 ноября. Таким образом был сформирован Временный Высший Совет (ВВС) Чечено-Ингушении из 32 депутатов, сокращённый вскоре до 13 депутатов, затем — до 9. Его главой был назначен заместитель Дудаева по ОКЧН Хусейн Ахмадов.

Но эти договоренности просуществовали чуть больше месяца. 27 октября Исполком ОКЧН провел в Чечне президентские выборы, на которых победил Джохар Дудаев. А уже 2 ноября съезд народных депутатов РСФСР под председательством Хасбулатова признал эти выборы незаконными.

Характерно, что решение съезд принял с голоса: Хасбулатов просто в микрофон предложил резолюцию, и она без прений была тут же принята. Как-то само собой подразумевалось, что Чечня – это вотчина Хасбулатова, и он лучше других знает кто там легитимный, а кто нет, и как всё правильно разрулить.

Но из Чечни приходили новости одна тревожнее другой. Криминогенная обстановка накалялась, происходили постоянные стычки с применением огнестрельного оружия между противоборствовавшими группировками как по политическим, так и по криминальным мотивам. Всё чаще неизвестные бандиты стали нападать на проходившие через Чечню поезда и грабить их.

Поскольку союзные власти никак не реагировали, вооружённые гвардейцы Дудаева начали осаждать военные городки и армейские склады с оружием. Они требовали отдать им это оружие, в противном случае грозили вырезать всех, включая женщин и детей. Кроме того, началось тотальное выдавливание из Чечни всех не-чеченцев, прежде всего – русских, которые составляли тогда около трети населения (более 300 тысяч).

Стало ясно, что у Хасбулатова нет никакого позитивного сценария. После долгих совещаний и раздумий 7 ноября 1991 года Ельцин подписал указ о чрезвычайном положении в Чечено-Ингушской республике. И это стало причиной первого поражения Ельцина, тем более болезненного, что нанёс ему его Горбачёв.

Для реализации чрезвычайного положения в Грозный вылетел большой отряд ОМОНа (по некоторым данным в его составе был и отряд «Витязь») во главе с Руцким, а также отправились несколько эшелонов внутренних войск. Но министр внутренних дел СССР Виктор Баранников (который до августовских событий возглавлял МВД РСФСР), выполняя волю своего нового шефа (всё ещё президента) Горбачёва, фактически саботировал реализацию ельцинского указа.

В результате Руцкой вылетел в Грозный с безоружным ОМОНом: по плану его предполагалось вооружить уже в аэропорту Грозного – из арсенала местного МВД. Но практически весь личный состав этого МВД к тому моменту перешёл на сторону Дудаева. Вместо оружия московским гостям предложили горячее питание и посоветовали убираться обратно в Москву. А в случае непослушания – пообещали убить всех на месте. Руцкой просидел в аэропорту пару дней, пытаясь добиться от Баранникова какой-либо помощи, и, не дождавшись, бесславно улетел обратно вместе с доблестными омоновцами.

С эшелонами внутренних войск вышла примерно такая же картина: личный состав прибыл в Беслан, а техника – в Моздок. Так они и простояли несколько дней. Союзные силовики (у которых только и была реальная военная сила в тот момент) откровенно саботировали ельцинский указ. Хасбулатов впоследствии утверждал, что Горбачёв прямо сказал ему в телефонном разговоре: «В своё время вы мне в Литве не дали ввести чрезвычайное положение. Вот вам ответ».

Это было последнее действие (вернее – традиционное бездействие) первого и последнего президента СССР. Уже через несколько недель он отдаст Ельцину ядерный чемоданчик и навсегда покинет свой кабинет в Кремле.

Уже 10 ноября стало ясно, что у Ельцина, а точнее – у Российской Федерации, попросту нет сил для обеспечения силовой поддержки чрезвычайного положения. А без такой поддержки указ Ельцина не стоил бумаги, на которой он был написан.

Депутаты Верховного совета РСФСР, поняв это, недолго думая, отменили указ Ельцина. Что удивительно, эта отмена произошла несмотря на активные возражения Хасбулатова и Руцкого. Хасбулатов в тот момент ещё не был так силен, чтобы манипулировать съездом: его самого на этом же съезде едва-едва выбрали Председателем Верховного совета (до этого он был исполняющим обязанности). Ельцину же ничего не оставалось, как стерпеть это унижение: никакой контригры у него в запасе не было.

Трудно упрекнуть Ельцина в том, что случилось. Окружавшие его люди давали самые противоречивые советы. Одни считали, что ему нужно встретится с Дудаевым, как тот и просил его. Другие – что Дудаев преступник, узурпировавший власть, а поддерживавшие его люди – бандиты. И с такими людьми нельзя вести переговоры.

Военные и силовики всех мастей, как всегда, обещали закидать противника шапками, а либеральные профессора читали Ельцину лекции о тяжёлой судьбе чеченского народа и необходимости конструктивного диалога со свободолюбивыми горцами.

Если к этому добавить катастрофическую ситуацию в российской экономике, текущее руководство правительством, непростые отношения с союзным руководством, подготовку к встрече в Беловежской Пуще, обсуждение предстоящих тяжелейших экономических реформ, переговоры с США по ядерному оружию и прочие неотложные дела, которые на него навалились в тот момент, удивительно вообще, что внимания Ельцина хватило ещё и на чеченский сюжет. И что он нашёл в себе мужество не сорваться в ситуации очевидного проигрыша.

Интересно, что обычно не прощавший таких демаршей Ельцин, уже в январе 1992 года предложил Баранникову возглавить объединённое министерство внутренних дел и госбезопасности. Видимо, Баранников сумел убедить Ельцина, что он был ни при чём, хотя нам трудно представить, как ему это удалось.

Забегая вперед, скажем, что это кадровое решение было у Ельцина одним из самых неудачных: саму идею объединения КГБ и МВД в одно министерство вскоре отменил Конституционный Суд, а Баранников уже через год был обвинен в коррупции и уволен Ельциным с формулировкой «за нарушение этических норм» летом 1993 года. В октябре того же года Баранников примкнул к Хасбулатову и Руцкому, а в 1995 году внезапно умер от инсульта пятидесяти пяти лет от роду…

Чечня же с конца 1991 года была фактически предоставлена сама себе. Федеральное правительство аккуратно выплачивало местным жителям пенсии и периодически выделяло субвенции. Даже после того, как Дудаев прекратил платить налоги в общий бюджет и запретил сотрудникам российских спецслужб въезд в республику, федеральный центр продолжал перечислять в Чечню денежные средства из бюджета. Только в 1993 году на Чечню было выделено 11,5 миллиарда рублей, а российская нефть продолжала поступать в Чечню до самого конца 1994 года. При этом она, разумеется, не оплачивалась и, в основном, тут же перепродавалась за рубеж.

Но этим контакты с Чечней фактически и исчерпывались. Отдельные федеральные чиновники эпизодически встречались с руководством Чеченской республики (или как она тогда называлась – Ичкерии), но всё это было бессмысленным времяпровождением: Дудаев и его окружение не хотели никакого обсуждения вариантов вхождения с состав России.

Наметившийся, казалось, диалог в рамках двусторонней комиссии в Дагомысе тоже быстро превратился в плохой водевиль: достигнув каких-то договорённостей с чеченскими эмиссарами, чиновники из Москвы через короткое время получали сообщение, что все эти договоренности дезавуированы Дудаевым, и нужно начинать всё сначала.

При этом открытые границы с Россией и свободное движение товаров и людей независимую и суверенную Ичкерию полностью устраивало. Как и единая валюта: на операциях с фальшивыми чеченскими авизо она заработала не менее четырех триллионов рублей.

Несмотря на то, что Дудаев постоянно твердил, что в Ичкерии создано новое, сильное и работающее государство, в действительности, государственная система ЧРИ оказалась крайне неэффективной, и, к тому же, в период 1991—1994 годов она стремительно криминализировалась.

В 1992—1993 годах на территории Чечни было совершено свыше 600 умышленных убийств. За период до начала 1995 года на Грозненском отделении Северо-Кавказской железной дороги подверглись вооружённому разграблению более 800 поездов. В 1992—1994 годах в результате вооружённых нападений погибло 26 железнодорожников. Сложившаяся ситуация вынудила правительство России принять решение о прекращении движения поездов по территории Чечни с октября 1994 года.

В республике процветал захват заложников и работорговля. Всего с 1992 года было похищено и незаконно удерживалось в Чечне 1790 человек. В Чечне был устроен настоящий геноцид в отношении не-чеченцев, который привёл к тому, что подавляющее большинство русскоязычного населения (более 300 тысяч человек) вынуждено было из Чечни бежать.

В нашу задачу не входит подробное описание внутричеченских событий в период 1991–1994 годов. Скажем только, что режим Дудаева был неустойчив и часто вынужден был опираться лишь на верные ему вооружённые группировки, такие как, например, «Абхазский батальон» Шамиля Басаева или «Исламский спецназ» Руслана Гелаева.

Однажды разогнав Верховный совет и создав парламент, через какое-то время Дудаев вступил в конфликт уже и с этим «своим» парламентом. Разогнав и его, он получил решительный протест от назначенного им же самим Конституционного суда. Тогда Дудаев разогнал и Конституционный суд…

И всякий раз это не было каким-то джентельменским обменом указами и постановлениями. Всякий раз были уличные бои, стрельба и трупы. Без возражений исполнялись лишь указы Дудаева о национализации какого-либо федерального имущества. И то лишь потому, что по факту это было банальным грабежом.

Так происходило, например, разграбление воинских складов с оружием, старт которому Дудаев дал осенью 1991 года. Прибывший в мае 1992 года в Чечню новый министр обороны России Павел Грачёв подписал с Дудаевым соглашение о разделе всего военного имущества в пропорции 50 на 50.

Часто Грачёву ставят это соглашение в упрёк. Это вряд ли справедливо, поскольку фактически Грачёв этим соглашением просто зафиксировал сложившееся к тому моменту положение дел: половина складов уже была разграблена. И заслуга Грачёва состоит в том, что ему удалось договориться и вывезти в Россию хотя бы остававшуюся половину. К тому же, в рамках этого соглашения Дудаев позволил всем военнослужащим и членам их семей беспрепятственно покинуть Чечню.

Заблуждением также является утверждение, что Дудаев стремился построить светское государство. Это не так. Уже с осени 1991 года, а именно – с момента подписания Ельциным указа о чрезвычайном положении, Исполком ОКЧН призвал все мусульманские народы Кавказа к газавату против России, а сам Дудаев обратился ко всем мусульманским народам с призывом превратить Москву «в зону бедствия» «во имя нашей общей свободы от куфра (нечисти)» и объявил всеобщую мобилизацию.

На всякий случай президент и парламент Чечни распространили завещание (ни много ни мало), в котором призвали народы Кавказа «не складывать знамя борьбы за свободу», «перенести страх и муки в логово зла и насилия над народами, в Москву». То есть ни о каком светском и мирном характере дудаевской Ичкерии речи не шло уже тогда, и религиозный характер противостояния педалировался Дудаевым практически с самого начала.

Каково было отношение Ельцина к Дудаеву? Галина Старовойтова в своих мемуарах писала, что Ельцин был знаком с Дудаевым с января 1991 года. По её словам, он познакомился с ним в Таллине, куда приехал вместе с Бурбулисом на встречу с руководством прибалтийских республик. Будто бы в последний момент Ельцин из соображений безопасности решил не лететь в Москву, а ехать в Ленинград на машине. И командующий дислоцированной в Эстонии дивизией дальней авиации генерал-майор Джохар Дудаев выделил ему для этого свой служебный автомобиль.

Сергей Филатов (глава президентской администрации с января 1993 по январь 1996 года), возглавлявший в январе 1991 секретариат Верховного совета РСФСР, а в ноябре ставший первым заместителем Хасбулатова, тоже утверждает, что и Ельцин и Бурбулис были знакомы с Дудаевым и даже благословляли его на то, чтобы он возглавил ОКЧН.

Бурбулис это категорически отрицает и справедливо замечает, что Старовойтовой в Таллине с ними не было и, скорее всего, все эти истории рассказал ей сам Дудаев во время многочисленных телефонных переговоров, которые она, начиная с конца 1991 года, вела с ним, пытаясь организовать его встречу с Ельциным.

Старовойтова, будучи по профессии этнографом, попала под очарование брутальной горской романтики, а Дудаев коварно эксплуатировал доброе женское сердце Галины Васильевны. Он вообще производил неотразимое впечатление на женщин. Достаточно послушать восторженные рассказы Валерии Ильиничны Новодворской о нём, чтобы понять масштабы его мужского обаяния.

Филатов также пишет, что все попытки прямой встречи торпедировал Хасбулатов. Он хотел с чеченской проблемой разобраться сам и очень ревниво относился к тому, что Ельцин пытался решить этот вопрос через его голову. Бурбулис говорит примерно то же самое. Кроме того, он грешит и на силовиков, которые, по его утверждению, тоже всячески противились прямым переговорам Ельцина и Дудаева.

Доподлинно известно лишь то, что Дудаев много раз, и до декабря 1994 года и после, в частном порядке и публично предлагал такую встречу, настаивал на ней и, можно даже сказать, уговаривал Ельцина встретиться. И такая встреча, действительно, много раз готовилась, назначались место и дата, готовились проекты документов, но всякий раз находились какие-то предпочитавшие оставаться в тени силы, которые эту встречу неизменно срывали.

Никто из публичных персон того времени в своих воспоминаниях и интервью не говорит: да, это я выступил против встречи. Да, это я сорвал её. Да, это я уговорил Ельцина не встречаться с Дудаевым. Все, напротив, говорят, что лично они были за, но какие-то неведомые «они» что-то такое шептали Ельцину на ухо, и он всякий раз уже почти подготовленную встречу отменял…

На наш взгляд, всё это бессмысленное гадание на кофейной гуще. Скорее всего, правы те, кто говорит, что Дудаев был лишь спикером воли целой группы людей (Зелимхан Яндарбиев, Мовлади Удугов, Шамиль Басаев и другие), которые представляли собой радикальное националистическое крыло ОКЧН.

Эти люди не без оснований считали, что исторически от союза с Россией чеченский народ ничего не выиграл. Сначала царское правительство проводило политику открытого геноцида. Потом советская власть фактически высосала из чеченской земли всю нефть, не потратив на Чечню и десятой доли тех денег, которые она выручила от её продажи.

Хорошо известно, что в Чечено-Ингушской АССР была самая высокая в Советском Союзе безработица, и люди постарше помнят, что в 70–80-е годы по стране постоянно кочевали из деревни в деревню бригады чеченских и ингушских шабашников-строителей в поисках заработков.

А самым страшным стала сталинская депортация, в которой погибло от голода и болезней не менее 30% чеченцев. И потом, вплоть до конца СССР, чеченцы (как и остальные депортированные народы) ходили с клеймом врагов народа и были серьёзно ущемлены в образовательных и карьерных возможностях.

Наверное, сам Дудаев, как всякий нормальный советский генерал (кстати, чтобы поступить в военное училище в 1962 году, он вынужден был назваться осетином) понимал, к какой катастрофе приведёт эскалация конфликта, и не хотел совсем рвать с Россией. И поэтому стремился лично договориться с Ельциным о какой-то схеме, удовлетворявшей амбиции обеих сторон. Но вряд ли он смог бы убедить своих коллег-националистов согласиться на такую схему.

Эти люди мыслили другими категориями, их сознание было устроено скорее мифологически, чем прагматично. Один из идеологов этого движения, вице-президент Ичкерии Зелимхан Яндарбиев (который, что характерно, был писатель и поэт), прямо говорил, что война с Россией им нужна, чтобы сломать тейповую структуру и в горниле войны выплавить единый чеченский народ.

Таким образом, любая договорённость о даже самой формальной интеграции Чечни в Россию была бы торпедирована этими людьми. А они представляли собой влиятельную, прежде всего – в военном отношении, силу. Они всё для себя уже решили и готовы были идти до конца.

Нам представляется, что в тот момент не было шансов договориться с Чечнёй о каком-то варианте интеграции, как это удалось, например, с Татарстаном. Было лишь два варианта: Чечню отпускать вовсе или воевать. В конечном итоге, как мы знаем, Ельцин выбрал войну. Бог ему судья. Скажем только, что на наш взгляд, это решение не было безальтернативным.

Вопреки гуляющим теперь пропагандистским штампам, предоставление полной независимости Чечне не стало бы концом Российской Федерации, и эффекта домино не случилось бы. Мы уже писали о том, что центробежные стремления российских регионов были сильно преувеличены задним числом уже путинскими мифотворцами.

И даже если бы вслед за Чечнёй попросилась бы на выход ещё пара северокавказских республик, то кто бы сегодня о них пожалел? Хотя и этот вариант представляется маловероятным: уж слишком плохой рекламой сепаратизму была дудаевская Чечня с безработицей в 70%, полной нищетой и бесправием подавляющего большинства простых чеченцев, с царившем в ней беззаконием, всевластием вооружённых банд и прочими прелестями этого кавказского Сомали.

В течении 1992 года чеченская тема постепенно сошла с первых полос российских газет. В Москве начали свыкаться с тем, что где-то там, на Кавказе, существовала эта нерешённая проблема, этакая «Чеченская Сечь», с которой «выдачи нет», но, поскольку решения не было видно, а больших забот она не доставляла, то всё и было оставлено так, как есть…

Осенью 1992 года Кавказ опять напомнил о себе резким обострением застарелого осетино-ингушского конфликта, который вылился в кровавые столкновения. Более 30 тысяч ингушей, включая стариков, женщин и детей, проживавших в Пригородном районе Осетии, были изгнаны осетинами из своих домов и вынуждены были в снег и метель через горы бежать в Ингушетию. Разумеется, осетины утверждали, что ингуши «первые начали», и их изгнание из собственных домов было лишь справедливым возмездием. Но как всё было в реальности, никто не знает и уже не узнает никогда…

2 ноября Ельцин подписал указ о введении на территории Осетии и Ингушетии чрезвычайного положения. Ещё ранее в регион прибыли вице-премьер Георгий Хижа и министр по чрезвычайным ситуациям Сергей Шойгу. Позже к ним присоединились все силовики: министр обороны Грачёв, министр внутренних дел Ерин и уже упомянутый министр госбезопасности Баранников. 4-5 ноября сначала части ВДВ, а потом и внутренних войск вошли в Осетию.

Затяжка с вводом войск привела к новым боям между осетинами и ингушами и стоила нескольких сотен новых трупов, прежде всего – ингушей, у которых было меньше оружия. Нужно заметить, что федеральная власть заметно подыгрывала в этом конфликте осетинам, их ополчению даже раздали оружие (в отличие от ингушей). Кроме того, федералы-пограничники «не заметили», как на помощь осетинским формированиям во Владикавказе прибыли вооружённые (тоже осетинские) части с юга, из Грузии, точнее – из Южной Осетии.

10 ноября федеральные войска из Осетии вошли в Ингушетию и дошли до Сунженского района, то есть до границы с дудаевской Ичкерией. В тот же день для переговоров с руководством Осетии и Ингушетии во Владикавказ прибыли исполняющий обязанности премьера Егор Гайдар и Сергей Шахрай, которого уже 11 ноября Ельцин назначил главой временной администрации на территориях Северо-Осетинской и Ингушский республик (и одновременно – вице-премьером правительства).

Довольно быстро удалось взять ситуацию под контроль и остановить боевые действия. Однако в результате конфликта погибло не менее тысячи человек, в том числе и несколько десятков российских военнослужащих, а проблема ингушских беженцев из Пригородного района Осетии не решена и по сей день.

Окрыленные своим сравнительно быстрым миротворческим успехом военные тут же предложили Гайдару продолжить движение войск дальше, в Чечню, и «заодно» навести порядок и там. Дудаев же, почувствовав угрозу, объявил всеобщую мобилизацию и выдвинул свои отряды на чечено-ингушскую границу.

Гайдар, понимая, что дальнейшее движение войск чревато большим кровопролитием и не испытывая иллюзий относительно возможностей имевшейся войсковой группировки, отказался от этой идеи.

Впоследствии он говорил, что его пугала идея идти на Чечню, имея в тылу возмущённую Ингушетию: он понимал, что, во-первых, ингуши были совсем не в восторге от результатов навязанного им умиротворения (которым так довольны были силовики), поскольку оно было очевидно в пользу осетин, а во-вторых, ингуши, по понятным причинам, не остались бы в стороне, начнись в Чечне тяжёлые бои, и, если не активно, то пассивно выступили бы на стороне своих вайнахских братьев. Ведь даже только из-за саботажа на коммуникациях можно было легко оказаться в банальном окружении.

Однако из кремлевского кабинета эти детали Ельцину не были видны. Для него введённое им на Кавказе осенью 1992 года чрезвычайное положение выгодно отличалось от чрезвычайного положения, введённого примерно там же год назад: теперь войска худо-бедно слушались, были вооружены и достигли желаемого результата – прекращения боевых действий. И, что самое главное, после такого «умиротворения» обе противоборствовавшие стороны не оспаривали главенства Москвы и своей принадлежности к Российской Федерации.

Даже всего, что мы уже описали, достаточно, чтобы охарактеризовать 1992 год как чрезвычайно напряженный и трудный для Ельцина. Но правда состоит в том, что это был лишь фон, на котором разворачивались главные события этого года: экономические реформы и борьба за них между Ельциным и правительством, с одной стороны, и Верховным советом – с другой.

Видимо, эти реформы остались одним из самых противоречивых моментов ельцинского правления, поскольку никакой сколь-нибудь единой их оценки не существует до сих пор. Разброс мнений начинается от полного и категорического осуждения циничного ограбления народа и создания коррумпированной и криминальной экономики до, напротив, апологетического прославления последовательного и продуманного экономического спасения и построения здоровой и работающей рыночной хозяйственной системы.

Но так или иначе, ситуация к началу 1992 года действительно требовала срочных мер. Фактический автор реформ, Егор Гайдар, писал, что речь шла уже о простом жизнеобеспечении жителей России. Товаров, которые можно было бы купить, практически не оставалось, включая и продукты питания: базовые продукты распределялись по карточкам, что никак не спасало от огромных очередей, а чёрный рынок оставался нелегальным и, несмотря на огромные цены на нём, не мог закрыть собой всеобщего дефицита.

Выходом могли быть только давно провозглашённые спасительными рыночные преобразования, но их ждали со страхом: в прессе легионы новоявленных экспертов по рыночной экономике (откуда они взялись в таком количестве в стране, где рыночной экономики не было 70 лет?) рисовали апокалиптические картины ещё большего обнищания от неконтролируемого взлёта цен, вплоть до ужасов массового голода.

Но откладывать реформы было нельзя. Егор Гайдар писал: «В октябре 1991 года мы предполагали, что можно отложить либерализацию цен до середины 1992 года, а к тому времени создать рычаги контроля над денежным обращением в России. Через несколько дней после начала работы в правительстве, ознакомившись с картиной продовольственного снабжения крупных российских городов, был вынужден признать, что отсрочка либерализации до июля 1992 года невозможна».

Другим фактором необходимости срочных реформ был растущий внешний долг России. Существенно облегчить продовольственные проблемы мог импорт, но валюты для него не было, а стало быть, нужно было брать на Западе новые кредиты и надеяться на гуманитарную продовольственную помощь Запада.

Разумеется, гуманитарная помощь, какой бы масштабной она не была, не могла одна прокормить огромную 145-миллионную страну. Поэтому Россия, взяв на себя, как мы уже писали, в качестве правопреемника СССР его внешний долг, вынуждена была брать ещё и новые кредиты. И каждый день отсрочки в освобождении цен заставлял брать всё новые и новые.

Это вынуждало Ельцина снова и снова обращаться к Западу с просьбой о гуманитарной помощи. А кредитов давали всё меньше и меньше. И условия этих кредитов были всё хуже и хуже. В том числе и потому, что Россия, взяв на себя долги СССР, сразу же стала выглядеть для кредиторов малопривлекательным, перегруженным долгами заёмщиком. Как и потому, что она всё не начинала рыночные реформы.

Визиты Ельцина в США и Европу с конца 1991 и начала 1992 года были связаны не только с просьбами об экономической помощи Запада, но и с поисками возможностей, как минимум, отсрочить выплаты этого, ещё советского, внешнего долга. Используя свой ореол победителя, защитника демократии и прав человека, угрожая в случае отказа восстановлением СССР и коммунистической власти (и, значит, возобновлением Холодной войны), он смог добиться отсрочек. Но главным его аргументом, равно как и главным условием Запада, было начало рыночных реформ и обязательство сотрудничать с Международным валютным фондом. Таким образом, никаких возможностей отложить реформы ещё на полгода попросту не было.

При этом нужно учитывать обстановку, в которой реформы начались. Россия, только что возникшая как самостоятельное государство на обломках СССР, унаследовала от последнего не только внешний долг, но и плановую экономику, абсолютно нерыночную советскую денежную систему, допотопную промышленность, дышащее на ладан сельское хозяйство, раздутый военно-промышленный комплекс.

Унаследовала «красных директоров» – тот слой «хозяйственников», который для самого Ельцина был практически родным, которому нужны были вовсе не реформы, а государственное финансирование, и который имел большое влияние в российском парламенте – в Верховном совете и на съездах народных депутатов.

Унаследовала отсутствие каких бы то ни было рыночных традиций, напрочь уничтоженных семьюдесятью годами советской власти. У России не было ни новой адекватной рынку налоговой системы, ни экономического арбитража, ни бирж. Не было акций, регистраторов, депозитариев, кадастров, информационных систем, деловых изданий, внебиржевых торгов, аукционных систем и вообще каких бы то ни было механизмов рыночного регулирования. Наконец, в России практически не было частных капиталов, а сравнительно недавно провозглашённое разнообразие форм собственности ещё не создало сколь-нибудь значимого слоя частных собственников.

Ещё важнее, что не было в принципе квалифицированных специалистов, которые могли бы эффективно работать в условиях рыночной экономики: не было финансистов, банкиров, маркетологов, менеджеров, квалифицированных чиновников, юристов и так далее. Даже сами реформаторы, включая Ельцина (и прежде всего его самого) были плоть от плоти прежней системы, и все они вольно или невольно были в плену прежних стереотипов и мифов.

Так, например, очень долго правительство избавлялось от инерционного патернализма по отношению к партнерам по СНГ. Судорожные попытки сохранить единое денежное обращение привели к тому, что эмиссия советских рублей осуществлялась пятнадцатью центрами, но главный инфляционный удар приняла на себя, конечно, Россия, как самая крупная экономика. Практически весь 1992 год и всю первую половину 1993 года Россия жила в условиях, когда она не контролировала денежную массу, поскольку центральные банки практически всех союзных республик (включая прибалтийские!) могли эмитировать столько рублей, сколько они хотели.

Лишь к началу 1993 года удалось договориться о каких-то правилах эмиссии. А собственную автономную денежную систему и собственный российский рубль Россия получила лишь в июле 1993 года. Полтора года ушло на то, чтобы понять: сохранить контроль над партнерами по СНГ через единую валюту не удастся. Но характерен сам факт стремления такой контроль иметь. Это очень выпукло иллюстрирует настроения тогдашних российских руководителей.

Характерно, что в российской историографии сложилось устойчивое мнение, что поначалу (по меньшей мере – до лета 1992 года) правительство Ельцина придерживалось жёсткой кредитно-денежной политики и стремилось сдержать рост денежной массы, а значит – инфляции.

Возможно, так оно и было, и финансовые власти во главе с Гайдаром старались сдержать аппетиты депутатов и стоявших за их спинами «красных директоров». Но все эти усилия в значительной степени сводились на нет тем обстоятельством, что любая из бывших республик СССР могла одним щелчком эмитировать сколько угодно безналичных денег, и все они тут же оказывались в денежном обращении всей рублевой зоны, а значит больше, чем наполовину – в России. А ведь далеко не все республики тогда стремились проводить аналогичную российской жёсткую денежную политику.

Помимо этого, ельцинский патернализм по отношению к остальным странам СНГ и стремление из нищей страны изобразить богатого Старшего Брата привели к тому, что более 50% экспортной нефти (главного валютного товара России) ещё около трёх лет экспортировалось в страны СНГ (для примера, сейчас это менее 10%). Причём по ценам значительно ниже мировых.

Коллеги Ельцина по СНГ банально клянчили у него нефть, изображая преданность и предсмертные экономические муки, а он, удовлетворившись их покорными позами, царственно направлял им за бесценок те потоки нефти, которые были позарез нужны самой России.

В его представлении таким образом он сохранял и укреплял «главенствующую роль России в постсоветском пространстве», но в реальности его ушлые коллеги, смеясь в кулак, продавали полученную от него нефть дальше за свои границы, но уже по совсем другим ценам…

Весь этот плохой спектакль разыгрывался потому, что правительство России ещё сохраняло разрешительный порядок и квотировало экспорт нефти и нефтепродуктов. Разумеется, вся эта система делала экспортный режим, мягко говоря, непрозрачным. В 1992–1994 годах разрешение на экспорт и экспортные квоты находились в ведении министерства внешнеэкономических связей (МВЭС). И получали их не только и не столько сами нефтяники, сколько многочисленные трейдеры и совсем далекие от отрасли структуры.

Усилиями, прежде всего, МВЭС возник особый институт «спец-экспортёров», продававших за рубеж самые разные ресурсы. Например, одним из крупнейших трейдеров была компания «Международное экономическое сотрудничество», созданная в 1990 году колхозом «Путь к коммунизму», сельскохозяйственным кооперативом «Феникс», финансово-хозяйственным управлением Московской патриархии, ГлавУпДК, ассоциацией «Мост» и так далее. Разумеется, все эти организации не имели ни малейшего отношения к добыче и переработке нефти.

В условиях отсутствия контроля за экспортными ценами и из-за серьезной разницы между внутренними и мировыми ценами на нефть, огромные прибыли спец-экспортёров попросту оставались на зарубежных офшорных счетах и лишали экономику России той самой валюты, которой ей так не хватало для так называемого «критического импорта» и инвестиций. Можно предположить, что у такого порядка экспорта нефти были очень влиятельные сторонники, и борьба за полную либерализацию экспорта (в том числе и нефти) была долгой и непростой и окончательно завершилась лишь к концу 1994 года.

Вот как тогдашний министр внешнеэкономических связей Пётр Авен описывает эту ситуацию: «…Нельзя было соглашаться на компромиссы и по основным, знаковым вопросам идеологии. Даже если некоторые из них и не имели серьёзных практических последствий. Например, на введение института спец-экспортёров. Соглашаясь на это решение, я исходил из очевидных соображений.

Первое. Президент и его окружение крайне недовольны “разбазариванием страны”, о том же кричат и левые депутаты. Ограничение списка экспортёров – кость, брошенная в эту сторону.

Второе. На введении спец-экспортёров настаивает аппарат собственного министерства. Чиновники хотят решать в данном случае, кому предоставлять право экспорта. (Как на самом деле становятся спец-экспортёрами, я, конечно, узнал, уже уйдя из правительства.)

Третье. Объём экспорта из России основных сырьевых товаров не слишком зависит от внешнеторгового режима. По нефти и газу действует простое физическое ограничение – пропускная способность портов и “трубы”. Хотя по остальным (нефтепродукты, металл) физические ограничения не столь жестки, отлаженность экспорта этих товаров и его эффективность (особенно в условиях 1992 года) гарантируют, что даже необходимость поделиться прибылью со спец-экспортёром не уменьшит объем экспорта. Иными словами, введение спец-экспортёров приведёт к перераспределению прибыли, но не повлияет на общую экспортную выручку. А это главное.

Фактически я обменивал своё сохранение в правительстве на идеологически важную, но практически не очень значимую уступку. Обменивал, безусловно, зря. Я всё равно ушел из правительства через три месяца, а спец-экспортёры остались. Реформаторы же лишний раз продемонстрировали готовность не просто стоять на месте, но и двигаться вспять…»

Оставим на совести Авена оценку масштабов этого компромисса. Заметим только, что логику утверждения, что процедура перераспределения капитала между субъектами рынка не имеет для государства особого значения, если общий итог так или иначе будет тот же, он почему-то не распространяет в своих оценках на приватизацию и гневно громит, например, промахи в организации залоговых аукционов.

Хотя это были всё-таки публичные аукционы, они были открыты для прессы, и все ошибки и промахи в их организации были на виду, в отличии, например, от келейного наделения некоего автодилера из Балашихи (пресловутый «Балкар-трейдинг») правом продать за рубеж 25 миллионов тонн нефти. А масштабы такого перераспределения прибыли в случае со спец-экспортёрами даже превосходят масштабы приватизационных сделок. И уж во всяком случае сравнимы с ними.

Но в целом Авен прав: в старую чиновничью систему, которая досталась им в наследство, очень тяжело было интегрировать идею конкурсного и публичного распределения государственных привилегий или активов. И уж тем более старый аппарат решительно противился любым предложениям о тотальном отказе от самого права наделять кого-то каким-то ресурсом и передаче этого всего на волю рынка. В представлении чиновника этот отказ неотвратимо вёл к хаосу и катастрофе.

Даже сам Ельцин, одной рукой подписывая указы о всевозможных конкурсных процедурах, прозрачности и сокращении сфер государственного регулирования и государственных функций, другой сыпал на голову чиновников всех ведомств бесконечные поручения о том, чтобы наделить того или иного просителя деньгами, правами или активами. (Как говориться на казённом языке – «в порядке исключения»). В его представлении распределение активов и полномочий и есть главная задача чиновника. И чем выше он стоит, тем большим количеством активов и полномочий он может наделить просителя.

А если ты ничего не распределяешь, то грош тебе цена как чиновнику. Потому что тогда у твоего кабинета не стоит очередь из просителей, а значит у тебя нет ресурса для вербовки сторонников. И только спустя много лет уже Путин понял, что ничего этого не нужно. Что достаточно иметь в распоряжении право назначать людей на должности, прежде всего – силовые, а остальное само собой приложится и очередь уже готовых на всё сторонников вытянется от твоего кабинета до Владивостока…

В таких условиях сложно было ожидать моментального, по мановению руки, создания работающего и процветающего рыночного хозяйства, благополучного и инициативного общества, богатого и уверенного в завтрашнем дне. Напротив, должно было стать хуже, что и обещал Ельцин на V Съезде народных депутатов в октябре 1991 года, на съезде, наделившем его чрезвычайными полномочиями именно для проведения экономических реформ.

Однако реформы начались, и очевидно, что никто другой, кроме Ельцина с его авторитетом, не смог бы начать весьма непопулярные преобразования, ни у кого в России не было таких народной любви и харизмы, которые можно было, по выражению Гайдара, конвертировать в реформы.

Ельцин эту ответственность принял, лично возглавив сформированное в ноябре 1991 года правительство реформаторов. правительство вполне самоубийственное в отношении его популярности.

Был ли сам Ельцин убеждённым рыночником, не столь уж важно. Другого пути у него просто не оставалось: и в противостоянии набирающим новую силу коммунистам и всем другим его оппонентам, и в поддержании актуальной и необходимой (во всяком случае – пока) дружбы с Западом.

Конечно, «красные директора», хозяйственники, были ему намного ближе и понятнее молодых интеллектуалов-реформаторов, но Ельцин в своей борьбе за власть оказался именно на рыночной стороне баррикады, и всё, что ему оставалось – это продолжать высоко держать знамя. На котором были написаны слова «рыночные реформы».

Первое правительство реформ во главе с самим Ельциным и под руководством Геннадия Бурбулиса просуществовало до апреля 1992 года и провело самые сложные и кризисные преобразования. В апреле Бурбулиса сменил Гайдар, ведавший до этого только экономическим блоком. В июне, накануне нового визита в США, Ельцин отказался от формального своего премьерства, и Гайдар поднялся до поста исполняющего премьерские обязанности. Но к этому времени правительство не было уже однородной командой реформаторов, как не была уже целостной и проводимая им политика.

Получая чрезвычайные полномочия на V Съезде народных депутатов, Ельцин огласил и программу реформ: предполагалась решительная либерализация цен, товарная интервенция, приватизация и конвертация рубля. Уже к осени всё это, как предполагалось, должно было насытить рынок товарами, создать слой собственников и, в целом, должна была произойти «стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей». Впрочем, как мы уже писали, срок этот был весьма условным и определённым скорее политически, чем экономически: назвать более протяжённый кризисный период было бы опасно.

2 января 1992 года цены в России были освобождены – 90% розничных и 80% оптовых. Советские всем известные фиксированные цены были заменены договорными, должными определяться соотношением спроса и предложения на рынке.

На базовые продукты – молоко и хлеб – цены были сохранены фиксированными до марта, а после тоже отпущены. Была отменена и алкогольная монополия государства, с мая выпивкой можно стало торговать по свободным ценам.

Одновременно снимались ограничения и на назначение заработной платы, цена рабочей силы также ставилась в зависимость от спроса и предложения. Если, конечно, предприятие имело деньги, чтобы платить ими заработную плату.

Либерализация цен и стала самым болезненным элементом гайдаровской «шоковой терапии». Конечно, цены должны были взлететь, и они взлетели. Предполагался в общем трёхкратный их рост, но рост этот оказался значительно большим – примерно в 26 раз.

Но, тем не менее, либерализация цен прошла в целом намного спокойнее, чем ожидалось самими реформаторами. Тогдашний министр экономики Андрей Нечаев вспоминает, что ещё в декабре 1991 года, правительство, ожидая серьезных логистических и социальных проблем и опасаясь народных волнений, создало специальную комиссию под его руководством, для оперативного реагирования на локальные кризисы, вызванные либерализацией цен. В эту комиссию были включены представители всех ведомств, включая силовиков.

Предполагалась, что эта комиссия будет заседать по мере необходимости, но не реже одного раза в неделю. На Нечаева все смотрели как на политического ассенизатора, который должен был выполнить самую грязную работу: посылать войска подавлять народные бунты, устраивать экстренные эвакуации, мобилизовывать для переброски какие-то и без того скудные государственные резервы и так далее.

Но правда состоит в том, что это комиссия заседала всего один раз. Оказалось, что в её деятельности нет нужды. Не случилось ни восстаний, ни бунтов, не понадобилось никаких расстрелов погромщиков, не нужно было организовывать «берлинских воздушных мостов» и эвакуировать опухших от голода младенцев по «дороге жизни». Ничего этого не было.

Быстро, в течении месяца, максимум – двух, прилавки заполнились откуда не возьмись появившейся едой, турецким и китайским ширпотребом, и с тех пор, вот уже тридцать лет, люди не знают слова «дефицит». А ведь это слово было исчерпывающим описанием смысла жизни нескольких поколений советских людей…

Более того, люди сегодня убеждены, что так как теперь – было всегда. И в их сегодняшнем представлении о «могучем и прекрасном» СССР нет главной причины, по которой люди не хотели в нём жить и так легко и даже радостно согласились с его распадом: пустых прилавков. А без этой милой особенности «развитого социализма» все остальные доводы против него, в глазах современных российских обывателей, выглядят каким-то глупым капризом и массовым помешательством…

Вместе с либерализацией цен была проведена налоговая реформа. Её главным элементом было введение с 1 января ранее неведомого налога на добавленную стоимость.

Но для того, чтобы торговать по свободным ценам, помимо покупателя нужен был и продавец, поэтому 29 января Ельцин подписал указ о свободе торговли. Любой человек, не спрашивая ни у кого разрешения, мог отныне торговать всем, что у него было, в любом удобном ему (за некоторым ограничением) месте.

Немедленно выросли стихийные рынки – в подземных переходах, у вокзалов, на остановках. В Москве самым известным стал рынок на Лубянке, у стен магазина «Детский мир», ввиду здания КГБ. С июня стихийные рынки были вытеснены с улиц в специально отведённые места.

Торговали абсолютно всем: водкой, собственноручно заквашенной капустой и собственноручно связанными носками, одеждой, парфюмерией, даже хлебом. Определение цены начиналось словами «прошу столько-то», и это означало начало торговли.

Челноки-мешочники, уже давно потоптавшие дорогу в Китай, Турцию и другие страны, начали массово ввозить в Россию дешёвый ширпотреб. В Стамбуле и других городах возникли целые районы, занимавшиеся исключительно мелкооптовым снабжением российских челноков.

Импровизированные рынки постепенно уступали место коммерческим ларькам с импортным ширпотребом – алкоголем, шоколадками, консервами, парфюмерией, бижутерией, одеждой. Очень популярными (особенно в портовых городах) оказались новые магазины подержанной одежды – секонд-хенды.

Сами собой стали возникать даже товарные биржи, в 1992 году число их в России достигло 700.

Появлялись частные строительные и ремонтные предприятия, частные охранные и сыскные агентства, частные туристические фирмы и даже частные банки.

Случилось то, что и ожидалось: рынок наполнился товарами и услугами (хотя талоны на продукты в некоторых местах сохранились до 1993 года). Огромные очереди начали отходить в область страшных воспоминаний.

Однако, радужной новая действительность вовсе не стала. Обвинения, выдвигавшиеся (и до сих пор выдвигаемые) «банде Ельцина», под которой имелась ввиду команда реформаторов, строились прежде всего на неизбежном существенном падении уровня жизни большей части населения.

Но альтернативой либерализации цен в тот момент могла быть, если всерьёз, только продразвёрстка. Все разговоры о том, что нужно было как-то по-особому и тщательно подготовиться к отпуску цен и лишь потом их отпускать – это лишённая реального содержания политическая болтовня на уровне анекдота «научитесь плавать – нальём воду». И Ельцин это хорошо понял. Во многом, конечно, благодаря уникальному дару Егора Гайдара просто и ясно излагать достаточно сложные и неочевидные вещи.

К началу 1992 года Ельцин уже отчетливо понимал, что в результате катастрофического сокращения импорта и падения сельскохозяйственного производства количество продовольствия в стране сильно сократилось. Наверное, если бы его правильно «размазать», голодных смертей бы не было, но голод на бытовом уровне в виде снижения количества и качества потребления был бы к весне совершенно точно…

Но для этого «размазывания» нужна была старая добрая большевистская продразвёрстка. Нужны были карточки, насильственные изъятия у производителей и тому подобное. Вся цепочка последствий этого тоже стала ему предельно ясна: раз всё отбирают силой, то на следующий год никто ничего не сеет, крестьяне разбегаются кто куда, их нужно насильно привязывать к земле, значит, опять отбирать паспорта, продотряды, репрессии, ссылки, огромный аппарат принуждения. Организационно это было уже невозможно. Второй раз страна этого просто не выдержала бы.

В результате же либерализации цен складывалась ситуация, обратная предыдущей. Если раньше товар нельзя было купить (точнее, «достать»), то теперь товары были, но не было денег на их покупку. Цены на импортный ширпотреб и продукты, как и новые монопольные цены крупных отечественных продавцов вовсе не казались покупателям дешёвыми – не только по сравнению с советскими, но и относительно имевшихся у людей средств. Существовавших пенсий и пособий не хватало на жизнь незащищённых слоёв населения. Учителя, врачи и другие бюджетники вынуждены были подрабатывать или торговать, чтобы сводить концы с концами. Впрочем, и работники реального сектора чувствовали себя ненамного лучше.

Но страшнее и болезненнее оказалось вовсе лишиться заработка. На многих нерентабельных предприятиях месяц за месяцем не оказывалось денег на выплату заработной платы (не говоря уже обо всех других выплатах). Если в столицах (на виду) эта проблема худо-бедно решалась, то в провинции дело обстояло намного хуже. И опасность состояла не только в лишении рабочих источника существования, но и в вопросе самой работы предприятий, прежде всего – предприятий ВПК и жизнеобеспечения: кто и для чего будет работать на них, месяц за месяцем не получая заработной платы?

Помимо этого, либерализация внешней торговли сделала неконкурентоспособными отечественную электронику, бытовую технику, телевизоры, одежду, обувь, посуду и многое другое. Люди предпочитали покупать импорт, поскольку новые отечественные цены были не ниже импортных, а качество и оформление товаров не оставляло отечественным шансов, даже если речь шла о конкуренции с китайскими, польскими или турецкими товарами.

Падение уровня жизни большинства, невыплаты заработных плат, невозможность производителей конкурировать с импортом, недостаточность финансирования и промышленности, и сельского хозяйства, – всё это упиралось в недостаток денег.

Этот недостаток не был неожиданным, его-то, собственно, Ельцин и имел ввиду, когда говорил на V Съезде народных депутатов о том, что всем станет хуже примерно до осени. Первой задачей правительства реформ было насыщение рынка товарами, и эта задача была решена. Нехватка же денег (и денег у населения, и денег на бюджетное финансирование российских предприятий, и денег на социальные программы, оборону, здравоохранение, образование) и была этим «хуже». Бюджетная политика начала реформ была сознательно жёсткой.

Но именно эта жёсткость и рождала обвинения в антинародном характере реформ. Ведь существовало простое, казалось бы, решение – смягчить эту политику, дать денег – и предприятиям, и людям.

Именно в этом вопросе Ельцин и оказался поставленным перед неразрешимой для него дилеммой. С одной стороны, возглавляя правительство, он был целиком на стороне реформаторов, жертвуя даже своей популярностью ради преобразования российской экономики в рыночную, которой попросту не было альтернативы.

Но, с другой стороны, весь его предшествовавший опыт руководителя, весь его имидж народного защитника, всё его понимание нужд и интересов «хозяйственников», «заводчан» и «хлеборобов», требовали немедленно дать денег – людям и предприятиям. Принципиальность и несгибаемость, усвоенные президентом с самых ранних времён его карьеры и включённые в его образ героя-победителя не могли не дать трещины в этом противоречии.

Тут нужно заметить, что, хотя либерализация цен была, безусловно, жесткой мерой, она тем не менее прошла достаточно спокойно: никаких голодных бунтов и погромов нигде не произошло.

Однако местные власти (прежде всего – руководители регионов) и директура, пытаясь снять с себя ответственность за тяжесть реформ перед своими избирателями и сотрудниками, активно канализировали их недовольство наверх и, с одной стороны, соревновались перед публикой в описании «молодых реформаторов» как антинародной, злонамеренной группы малолетних выскочек и невежд, а с другой – рисовали Ельцину не соответствовавшие действительности апокалиптические картины полного развала экономики, разрухи и голода.

Разумеется, это делалось с вполне прагматичными целями: во-первых, выколотить из Ельцина хоть какую-то финансовую поддержку или льготы, а во-вторых, уверить его, что единственная его опора – это они, губернаторы и директора крупных предприятий. И что лишь благодаря их титаническим усилиям страна ещё жива, и Ельцин не свергнут озверевшими от голода толпами.

Впервые эта проблема всерьёз проявилась на VI Съезде народных депутатов Российской Федерации (именно этот съезд и внёс новое называние страны в конституцию) в апреле 1992 года. Главным и самым острым вопросом на нём и стал трёхмесячный опыт реформ.

Народные депутаты, большинство которых были теми самыми «хозяйственниками» или ставленниками региональных вождей, предприятия и регионы которых очевидно пострадали от либерализации цен и свободной торговли, реформ не одобрили.

«Первая фронтальная атака на реформы», – так назвал происходившее Егор Гайдар. В постановлении «О ходе экономической реформы в Российской Федерации» действия правительства были раскритикованы. Суть требований коротко изложил Гайдар: «Практически с голоса, без обсуждения, без анализа материальных возможностей принимаются постановления, которыми правительству предписано снизить налоги, увеличить дотации, повысить зарплаты, ограничить цены. Бессмысленный набор взаимоисключающих мер».

Собственно, единственным путём для выполнения таких требований депутатов (при условии, что реформы всё же продолжатся) могло стать резкое смягчение денежной политики и увеличение государственных расходов – за счёт увеличения денежной массы, а значит, за счёт инфляции. То есть за счёт того, чего всеми силами пытались избежать реформаторы.

И тогда 12 апреля правительство подало в отставку. Это было неожиданно для всех: для съезда, для Ельцина и для всех наблюдателей. Гайдар и его команда, ни с кем не согласовывая (даже Бурбулиса они предупредили о готовящемся демарше буквально накануне), в момент очередной длинной и унизительной реплики Хасбулатова о том, что «ребятки растерялись…» просто встали – и ушли со съезда.

Буквально сразу после ухода Гайдар заявил о своей отставке, обосновав её так: «Совокупность требований, заявленных Съездом, обрекает страну на гиперинфляцию, означает приостановку процесса приватизации и свёртывание аграрной реформы. Предложения снизить налоги и одновременно увеличить социальные и другие выплаты невыполнимы и могут привести лишь к развалу финансовой системы. […] Неизбежным результатом осуществления решений Съезда будет катастрофическое падение уровня жизни, голод, социальные потрясения и хаос. […] Мы не считаем себя вправе идти по пути безответственного популизма, когда под предлогом защиты населения происходит его ограбление в результате ускорения инфляции».

Манёвр оказался удачным: первая атака на реформы была отбита. Угрозой отставки кабинета в полном составе правительство фактически вынудило съезд всё же одобрить общий курс реформ и оставить правительство у власти.

Справедливости ради нужно сказать, что у съезда не было никакой альтернативы ни этому правительству, ни этому курсу. У депутатов не было команды, готовой сменить команду Гайдара, и у них не было реальной, а не пропагандисткой программы, которая бы принципиально отличалась от той, что реализовывало это правительство.

Правительство Гайдара выполняло не какую-то умозрительную, экзотическую и оригинальную программу, которую оно высосало из пальца в тиши академических кабинетов (как бы не пытались Хасбулатов и компания представить дело именно таким образом). Гайдар реализовывал очевидную и уже не раз опробованную другими странами во всём мире систему мер, которая в данной ситуации была попросту безальтернативной.

Трагедия тогдашней России состояла лишь в том, что, в силу особенностей её исторического развития, в стране не нашлось никакой (даже близко) группы практикующих администраторов и управленцев, профессионально готовых эту незамысловатую программу реализовать с пониманием того, что они делают.

Единственной относительно дееспособной командой оказалась группа молодых академических ученых во главе с Гайдаром. И замена этой команды на, допустим, команду Явлинского (Сабурова и прочих), ничего бы в этом плане принципиально не поменяла: одни академические «мальчики» пришли бы на смену другим университетским «ребяткам». В любом случае правительство не состояло бы из матерых и малообразованных мужиков «от сохи» или «от станка», к которым так привыкла публика за годы застоя и с которыми так легко и приятно было «решать вопросы».

В сущности, всё, чего хотели депутаты, это, во-первых, отмежеваться от «антинародного» курса и показать своим избирателям, что они пекутся исключительно и только о них и к «грабительским» реформам не имеют никакого отношения, а во-вторых, им просто хотелось иметь в правительстве более «коммуникабельных» министров, с которыми можно было бы «решать вопросы». А «вопросов» у каждого депутата накопилось немало, равно как и желания все их «порешать». Ведь за их спинами стояли легионы лоббистов, которые хотели от правительства только лишь денег, льгот и «индивидуальных схем».

Столкнувшись же с угрозой отставки правительства, депутаты во главе с Хасбулатовым немедленно отступили, поскольку неизвестность их пугала даже больше, чем «антинародное» правительство. Их можно понять: чёрную работу всё равно нужно было сделать, а коль так, то пусть её делают те, кого не жалко. Им лишь нужно было отмежеваться от этого курса, но не мешать ему осуществляться.

Казалось бы, атака была отбита и можно было продолжать двигаться тем же курсом. Но нет. Так не считал сам Ельцин. На него сильное впечатление произвела спонтанная отставка команды Гайдара, о которой его никто не предупредил и которая для него самого оказалась сюрпризом. Ельцин вдруг почувствовал, что он породил некую самостоятельную политическую силу, которая может оказаться опасной и для него самого.

Мы уже упоминали о том, что Ельцин не вполне доверял этим столичным мальчикам с университетскими дипломами, учёными степенями и с хорошим английским языком. Это была среда, которую он не знал, никогда в ней своим не был, и которая всегда для него была загадкой. Его знакомство с ней началось в 1989 году, в МДГ, и оставило неприятный осадок: он чувствовал холодную снисходительность и недоверие к нему со стороны академика Сахарова и остальной профессуры, и это его задевало.

Гайдар ему был симпатичен больше остальных. В нём был уральский корень от матери (дочери писателя Павла Бажова), он был прост, умел всё толково объяснить, не унижая собеседника заумными рассуждениями, к тому же с ним было интересно чисто по-человечески, в том числе и за столом. Он был молод, обаятелен, от него исходили сила и энергия. Он был сыном контр-адмирала Тимура Гайдара и внуком Аркадия Гайдара, он был настоящим искренним патриотом, и Ельцин это чувствовал.

К остальным членам команды он относился намного холоднее. Чубайс пугал его своим радикализмом, Авен – тем, что говорил быстро и непонятно, а Лопухин, наоборот, тем, что любил выступать долго и нудно.

Команда Гайдара тоже относилась к Ельцину по-разному. В целом она была лояльна ему, но лишь в той степени, в которой сам Ельцин был лоялен идеям демократии и модернизации. Эти люди (за редким исключением) не готовы были бы пойти за Ельциным, вздумай он, например, каким-то образом реставрировать коммунизм советского образца.

Разумеется, между собой члены команды Гайдара обсуждали президента, и оценки его самого и его политики (в зависимости от того или иного контекста) варьировались в достаточно широком диапазоне от «спаситель отечества» до «пьяное мурло».

Из апрельского кризиса Ельцин сделал для себя несколько важных выводов. Первый вывод состоял в том, что реальным лидером команды является Гайдар, а не Бурбулис. Бурбулис познакомился с ними лишь восемь месяцев назад и знал их ненамного лучше самого Ельцина.

Второй вывод заключался в понимании Ельциным необходимости инфильтрации в команду «своих» людей – понятных ему до деталей хозяйственников. И, соответственно, отставки какого-нибудь наиболее подходящего для такой экзекуции члена команды Гайдара в целях «острастки» и вообще, чтобы они не забывали, кто в доме хозяин.

Третий вывод состоял в том, что Гайдар становится самостоятельной политической фигурой и в какой-то момент может составить Ельцину конкуренцию.

Нельзя сказать, что Ельцин не чувствовал этой опасности с самого начала. Ещё в ноябре, когда он рекрутировал Гайдара в правительство, он (и особенно Бурбулис) дали ему и его товарищам ясно понять, что их миссия – чисто техническая, и к рычагам политического влияния их никто допускать не собирался.

Поэтому команда не получила никакого доступа к управлению государственными СМИ, прежде всего – телевидением (ими командовал пользовавшийся безраздельным доверием Ельцина Михаил Полторанин). Она была лишена права голоса при обсуждении кандидатур на должности силовиков. И, что вообще было курьёзом для команды, осуществлявшей экономические реформы, она никак не влияла на денежную политику центрального банка (ЦБ).

Справедливости ради нужно сказать, что в последнем случае речь не шла исключительно о ельцинском недоверии: руководителя ЦБ назначал Верховный совет лишь по предложению президента. Но и с этой оговоркой трудно себе представить команду, которая боролась, например, с инфляцией, и при этом не имела рычагов влияния на масштабы эмиссии и размер учетной ставки. И как с такой команды можно было спрашивать за те разрушительные последствия, которые нанесёт не согласованная с ней масштабная эмиссия денег?

Так или иначе, но Ельцин изначально поставил команду Гайдара в положение похожее на положение бывших царских офицеров, нанятых Троцким во время Гражданской войны в качестве «военспецов»: ими пользовались в узкоспециальных вопросах и в случае чего «расставались» без всякого сожаления. И, разумеется, всякое поражение относилось на их счёт: «красные комиссары» – «старые борцы» (вроде Полторанина или Лобова) были вне подозрений и вне критики.

Апрельский же манёвр правительства показал, что несмотря на нелояльные реформам государственные (подконтрольные Полторанину) СМИ, которые давали слово всем без исключения критикам правительства, но при этом крайне редко позволяли выступать самому Гайдару и его министрам с разъяснениями своей политики, Гайдар, проявив пугающую самостоятельность, нашёл поддержку у значительной части ельцинского электората и у большинства независимых от Полторанина СМИ.

Ельцин решил использовать этот кризис со съездом и слегка откорректировать и само правительство, и его курс. Поэтому он изобразил готовность идти на компромиссы, которых от него уже никто к тому моменту не требовал.

Все наблюдатели практически единодушно утверждают, что после демарша с отставкой правительства, Хасбулатов, который к тому моменту уже в значительной степени превратил съезд в подконтрольную ему «машину для голосования» (как это случилось – отдельная история, к которой мы вернёмся позже) был растерян, у него не было никакого сценария на этот случай, и всё могло кончится лишь «отдельными критическими замечаниями» съезда при «поддержке курса правительства в целом», но Ельцин решил по-другому.

Он поехал в Белый Дом к Хасбулатову (что само по себе было не в стилистике Ельцина) и вступил с ним в переговоры. Вот как описывает Бурбулис результаты этих переговоров: «Они сели, посидели с Хасбулатовым. Где-то, наверное, через час Ельцин вышел. Причём это тоже такая ситуация странная по нашему типу отношений. Он вышел и, форсируя нашу встречу, говорит: «Геннадий Эдуардович, поговорите с Русланом Имрановичем, он вам сейчас кое-что скажет». Я захожу, и мне Хасбулатов говорит: «Ну вот, мы договорились с Борисом Николаевичем, что тебе нужно уйти в отставку. Это поможет дальнейшей правильной работе. По крайней мере у правительства будет больше возможностей».

Напомним: Бурбулис – это человек, который прошёл с Ельциным всё, начиная с 1989 года. Человек, который помог ему победить на трёх выборах. Который был с ним на баррикадах в августе 1991 года. Который взял на себя труд формирования правительства реформ и всю тяжесть текущей работы. Так вот, у Ельцина попросту не хватило мужества сообщить ему об отставке. Он оставил это удовольствие Хасбулатову.

Ельцин прекрасно знал, что Хасбулатов ненавидел Бурбулиса. И также он знал, что он его ненавидел за то, что Бурбулис в конфликте с Хасбулатовым всегда отстаивал интересы Ельцина. И тем не менее, он решил дать Хасбулатову полностью насладиться его победой и унижением Бурбулиса.

Прагматики скажут – молодец Ельцин, решил вопрос: сбросил балласт, избавился от человека, который ему надоел до чёртиков и к тому же раздражал оппонентов. И, тем самым, сохранил правительство во главе с Гайдаром. Но при более содержательном анализе мы увидим, что тем самым Ельцин заложил традицию характерных только для него «сдач». Сдач исподтишка, трусливых и не по-мужски мелких. Когда ельцинские апологеты рассказывают нам про его масштаб и «матёрое человечище» вспоминайте про отставку Бурбулиса и следующие за ним отставки, и картинка станет более объёмной…

Уволенный из первых вице-премьеров Бурбулис ещё оставался госсекретарем РФ. Но уже в мае его должность стала называться «Государственный секретарь при Президенте РФ», а осенью он был тихо уволен и с этой должности в связи с ее ликвидацией.

Первым вице-премьером был назначен Гайдар, который и стал фактическим главной правительства, а 15 июня, перед официальным визитом в США, Ельцин это закрепил формально, уйдя с поста премьер-министра и назначив Гайдара исполняющим обязанности.

Но отставкой Бурбулиса «компромисс» не исчерпывался. Ещё в мае, до того как поставить Гайдара во главе правительства, президент Борис Ельцин подписал Указ «О мерах по стабилизации экономики АПК», который предписывал «Правительству Российской Федерации совместно с Центральным банком Российской Федерации в десятидневный срок внести предложения о выделении в апреле-октябре 1992 года дополнительных кредитных ресурсов в размере 70 млрд. рублей с направлением их в первоочередном порядке на проведение весенне-полевых работ, а также об инвестиционном кредитовании сельских товаропроизводителей».

Затем Ельцин уволил (той же стилистике, что и Бурбулиса) министра топлива и энергетики Владимира Лопухина и ввёл в правительство представителей «хозяйственников», отчего общий курс реформ не мог не измениться.

Своими указами в мае и июне он сделал заместителями председателя правительства известных «хозяйственников»: Владимира Шумейко, Григория Хижу и главу Газпрома Виктора Черномырдина (как раз на место Лопухина). А в июле исполняющим обязанности главы Центробанка стал Виктор Геращенко.

Все они, в отличие от молодых реформаторов, разделяли мнение народных депутатов о спасительности смягчения денежной политики. То есть – о выделении бюджетных денег на нужды предприятий, регионов и граждан.

Но, поскольку доходов бюджета для этого заведомо не хватало, речь могла идти только о кредитовании правительства Центробанком, то есть, проще говоря, об эмиссии денег и резком увеличении денежной массы. Уже в мае правительство (которым всё ещё руководил Ельцин) впервые с начала года взяло в ЦБ кредит (73 миллиардов рублей) на покрытие дефицита бюджета.

Всего же во втором полугодии 1992 года правительство взяло в ЦБ кредитов на сумму около 5 триллионов рублей. И ещё примерно столько же ЦБ выдал кредитов напрямую коммерческим банкам. Включился на полную мощность печатный станок, и последние барьеры на пути гиперинфляции рухнули.

Так началась коррекция курса правительства. Деньги (в основном дешёвые кредиты) выделялись на спасение нерентабельных предприятий, на уборку урожая, на ликвидацию кризиса неплатежей, на социальные программы, на заработные платы всё ещё бастовавшим шахтёрам и так далее.

Если до начала реформ невозможно было купить товары из-за их отсутствия на рынке, а в начале реформ товары появились, но не оказалось денег для их покупки, то теперь деньги были, но деньги эти стремительно дешевели, а потому не решали ни проблемы снижения уровня жизни населения, ни проблем финансирования промышленности и сельского хозяйства, ни кризиса неплатежей. А поскольку деньги стремительно дешевели, их надо было печатать всё больше и больше, и эта воронка засасывала всё: доходы граждан, накопления, инвестиционный капитал, бюджетное планирование и сам здравый смысл.

По некоторым подсчётам к началу 1993 году инфляция в России составила 2600%. Цены росли колоссальными темпами, заработные платы (и, тем более, индексировавшиеся пенсии и пособия) за ними не поспевали, отчего покупательная способность населения снижалась ещё больше.

Вклады населения в Сберегательном банке обесценились к концу года полностью и превратились в ничто. Невозможность предугадать, насколько «деревянный» рубль упадёт завтра по отношению к свободно обменивавшемуся с 1 июля доллару, перевела большую часть расчётов или в эти доллары (а после запрета в марте 1993 года слово «доллары» было заменено на «у.е.» – условные единицы), или в безденежный бартер.

В начале осени Гайдар настоял на сокращении расходов и выправлении дефицита бюджета. Но в ноябре, после того как Виктор Геращенко стал не исполняющим обязанности, а уже полноправным главой Центробанка (то есть был утвержден Верховным советом), он никого уже не слушал и уверенно начал новую мощную денежную эмиссию. Евгений Ясин вспоминал: «с приходом Геращенко в Центробанк первая попытка финансовой стабилизации была окончательно сорвана».

Но ответственность за инфляцию, утрату населением банковских накоплений, снижение реальных заработных плат и продолжавшийся спад производства была возложена не на «хозяйственников» и не на ЦБ, а на проигравшего в борьбе с ними Гайдара.

Гайдар часто говорил, что его главной кадровой ошибкой было согласие на назначение Виктора Геращенко. Но что он мог сделать? Продолжать работать с действующим главой ЦБ Георгием Матюхиным (к которому у Гайдара был ряд претензий, но с которым, тем не менее, у него сложились нормальные рабочие отношения) он не мог, так как у Матюхина были плохие отношения с Хасбулатовым и Руцким. А поскольку руководителя ЦБ назначал Верховный совет, Матюхин был по сути дела обречён.

Вот как сам Матюхин описывает шаткость своего положения: «Конфликт с Хасбулатовым начался из-за того, что я воспротивился его прямому вмешательству в дела Банка. Столкновения были по вопросу повышения учетной ставки ЦБ и по поводу моего заместителя В.П. Рассказова.

Дело в том, что нельзя было добиться стабилизации кредитно-денежной системы России, имея отрицательную процентную ставку, которая возникла в результате высоких темпов инфляции. ЦБ поэтому начал эту ставку постепенно повышать: сначала с 6 до 20% затем с 20 до 40%, потом с 40 до 80%.

После второго повышения Хасбулатов позвонил мне по телефону и приказал немедленно отменить наше решение. Я не подчинился. После третьего повышения он направил в ЦБР письмо с просьбой оставить процентную ставку на прежнем уровне. Я также не подчинился. Тогда Хасбулатов в традиционной большевистской манере запретил мне выезжать за границу: “А то ещё сбежит куда-нибудь!”.

Конфликт с Руцким у меня начался с того, что он потребовал выдать централизованные кредиты на 8 млрд. рублей дружественному ему банку «Возрождение». Аргументы при этом были явно надуманными. Я отказал. Тогда Руцкой позвонил мне и сказал, что через неделю меня с Рассказовым не будет в Банке».

Была ещё надежда, что на пост руководителя ЦБ удастся провести либо Бориса Фёдорова (известного либерального экономиста, бывшего в тот момент представителем России в Европейском Банке Реконструкции и Развития (ЕБРР)) либо Сергея Игнатьева (заместителя Матюхина, члена гайдаровской команды, впоследствии (в 2002–2013 годах) председателя ЦБ). Но и эти кандидатуры были неприемлемы для Верховного совета.

Гайдар писал: «Веду переговоры с нашими сторонниками в Верховном Совете, пытаюсь понять, какие кандидатуры смогут пройти через его сито. Советуюсь с Павлом Медведевым, который руководит банковским подкомитетом. Ответ неутешительный – на его взгляд, кандидатуры Бориса Фёдорова и Сергея Игнатьева для депутатов абсолютно неприемлемы. Консультации с другими парламентариями эту оценку подтверждают».

Таким образом, Гайдар был поставлен перед фактом: хочешь – не хочешь, а Геращенко будет назначен. У него был выбор либо поддержать кандидатуру Геращенко, и тогда иметь хоть какой-то шанс наладить с ним взаимодействие, либо получить Геращенко в качестве председателя ЦБ вопреки своей публичной позиции, то есть сразу как непримиримого противника.

Геращенко поддерживали все: и Верховный совет, и «хозяйственники», и тогдашний новоявленный гуру от промышленности, руководитель только что созданного «Российского союза промышленников и предпринимателей», бывший высокопоставленный аппаратчик ЦК КПСС Аркадий Вольский.

Наивный расчет Гайдара на лояльность Геращенко в обмен на его поддержку был сразу же разрушен: Геращенко хорошо понимал, кому он обязан своим назначением, и что он должен делать в обмен на поддержку. К тому же он и сам считал главной функцией ЦБ отнюдь не обеспечение стабильности финансовой системы, а поддержку экономического роста, которую он видел в накачке экономики деньгами.

Разумеется, после такой поддержки экономического роста о нём следовало забыть на несколько лет, но объяснить это Геращенко априори было выше человеческих сил. Свою некомпетентность в этом вопросе он с лихвой компенсировал невероятным снобизмом и апломбом.

Как обычный коммерческий банкир и бюрократ он был блестящ. И ЦБ при нём заработал намного лучше в чисто административном плане. Но годы работы в западных коммерческих банках не добавили ему знаний в узкоспециальной области макроэкономики и денежной политики. В этой области его компетенция была явно недостаточна.

На первый взгляд выбор Геращенко был логичным: он был, пожалуй, единственным в стране банкиром, который работал в руководстве крупных западных банков. И, в этом качестве, контактировал с западными регуляторами. Однако одно дело – контактировать, а другое – самому быть регулятором. Образно говоря, хирургом в деревне назначили кузнеца, поскольку он единственный был знаком с хирургией: ему вырезали аппендикс.

Смягчив под давлением промышленно-аграрного лобби денежную политику и только после этого поставив Гайдара во главе правительства, Ельцин избавил себя от оперативного управления реформами. Можно сказать, что победители и побеждённые в борьбе за денежную политику реформ были не столько в правительстве, Центробанке или Верховном совете, сколько в самом Борисе Николаевиче Ельцине. Советский «крепкий хозяйственник» и популист побеждали в нём последовательного рыночника.

К тому же Ельцин уже начинал уставать от этой бесконечной нервотрёпки в вопросах, в которых у него не было достаточной компетенции и, следовательно, не могло быть твёрдой позиции, и которые вполне он справедливо воспринимал как потенциально очень для него конфликтные и опасные.

Бурбулис говорит: «…Надо сказать, что Ельцин, когда вникал в задачи, требующие чрезвычайного мыслительного напряжения, погружался, работал. Но очень скоро он от этого уставал. Это, наверное, навык мобилизационной системы управления, навык чётких простых решений. Командная система. Распорядительная. И вот эта усталость разбираться в деталях, она потом сказалась очень быстро….

…и потом, когда какие-то головоломки возникали, и Ельцину надо было быстро принять какое-то решение, он всё чаще передоверял это Егору, а сам дистанцировался. Это уже была обратная сторона возникшего доверия. И как только появился Егор, то сам Ельцин стал быстро уставать, не мог долго вникать в суть проблем.

Для меня это было удивительно, но ещё больше я удивлялся, когда Егор очень быстро это принял. У него же никакого опыта не было. Мы считали, что мы будем хорошо продумывать задачи, формулировать их инструментарий и с Борисом Николаевичем будем детально всё обсуждать и принимать решения. А очень скоро выяснилось, что он нам говорит: «Давайте, и вперёд». И даже когда были ситуации, когда очень надо было на него опереться, мы получали в ответ на обращение молчание. И, повторюсь, Егор такое отношение очень быстро принял…»

Посчитав достигнутый компромисс со Съездом устойчивым, Ельцин отправился с официальным визитом в США, где, выступая в Конгрессе, сообщил, что «сегодня свобода Америки защищается в России» и что «идол коммунизма рухнул». Конгресс в ответ устроил ему триумф, одиннадцать раз прерывая его выступление бурными аплодисментами и вставанием.

На переговорах с президентом США Джорджем Бушем, как мы уже писали, он добился от него помощи в получении отсрочки по выплате долга и в получении кредитов МВФ. Да и в целом, между Россией и Америкой предполагалось беспрецедентное, масштабное сотрудничество.

Однако уже осенью республиканец Буш проиграл президентские выборы, а новый президент-демократ Билл Клинтон не считал Россию приоритетом своей политики. Все его два срока правления она не была в фокусе его внимания и не получила свой «план Маршалла», который намечался на переговорах Ельцина и Буша.

Возможно, что нынешнее состояние отношений между Россией и Западом – это результат той апатии и безразличия к России, которое всё свое правление демонстрировал Клинтон. Анализ причин этой, на наш взгляд, недальновидной политики выходят за рамки данной книги. Здесь же мы ограничимся лишь констатацией этого факта.

Так или иначе, несмотря на некоторое ослабление денежной политики, реформы в других областях продолжались. Свободная внешняя и внутренняя торговля по свободным ценам была важной и необходимой частью рыночных реформ. Однако фактическое отсутствие в новой России частного сектора сдерживало формирование полноценного рынка в России. Следовательно, приватизация была неизбежна.

Ещё в годы Перестройки передача производства в частные руки планировалась активно, в том числе в программе «500 дней». Был и опыт: в 1990 году половина капитала КамАЗа была переведена в акции и распродана трудовому коллективу и другим фирмам.

Собственно масштабная приватизация началась с приватизации государственных и муниципальных квартир. Законодательно она стала возможна с лета 1991 года, когда Верховный совет РФ принял закон о бесплатной приватизации жилья. Но по-настоящему этот закон заработал лишь через полгода, когда правительство Гайдара разработало все необходимые подзаконные акты, а также методически и административно выстроило весь процесс так, чтобы из политического лозунга он стал реальностью.

Процесс приватизации государственного и муниципального жилья принял поистине массовый характер и был очень серьёзным шагом государства навстречу людям. Никогда до этого, за всю историю сначала российского, а потом – советского государства, оно не делало столь щедрого подарка своему народу.

К концу десятилетия была приватизирована уже почти половина (47%) всех попадавших под действие этого закона государственных и муниципальных квартир, а к 2010 году – 75%.

В результате этой бесплатной приватизации государственных и муниципальных квартир ещё в 90-е годы было безвозмездно передано населению более 1 миллиарда квадратных метров жилья. Что даже по самым скромным подсчётам составляло сумму не менее 1 триллиона долларов.

В декабре Ельцин предписал перевести в долевую собственность колхозников (членов коллективных хозяйств – кооперативов) и работников совхозов (советских хозяйств, государственных предприятий) их землю, до этого бывшую (ещё с декрета о земле 1917 года) неделимой собственностью государства.

Так началась, но не закончилась новая аграрная реформа в России – приватизация земли, которая получила своё реальное продолжение лишь в начале 2000 годов, когда новая Государственная Дума приняла, наконец, адекватный рыночным условиям Земельный кодекс. Тогда же началась и пресловутая «дачная амнистия».

Однако главное было ещё впереди. В РСФСР (как и в СССР) были к этому времени узаконены разные виды собственности, в том числе и ненавистная марксистам частная. Но откуда эта частная собственность на средства производства могла появиться в реальности?

Так же, как и с приватизацией жилья, ещё 3 июля 1991 года, Верховный совет РФ принял «Закон о приватизации государственных и муниципальных предприятий». В соответствии с этим законом, были созданы органы приватизации: Государственный комитет по управлению государственным имуществом (Госкомимущество) и Российский фонд федерального имущества (РФФИ).

Руководителями этих ведомств были назначены, соответственно, Михаил Малей, который был в тот момент народным депутатом РФ, и Фикрят Табеев – номенклатурный тяжеловес, проработавший 20 лет первым секретарём обкома КПСС в Татарии, а потом – почти десять лет (во время Афганской войны) послом СССР в Афганистане.

Руководители этих ведомств, подчинённые один – правительству, а другой – Верховному совету, немедленно вступили в теоретическую дискуссию о том, как проводить приватизацию. Результатом этой дискуссии стал принятый Верховным Советом организационно очень трудно реализуемый «Закон об именных приватизационных вкладах», который предполагал открытие для каждого гражданина РФ специального приватизационного счёта, на который были бы государством положены специальные «приватизационные» деньги, которые можно было бы использовать только на покупку акций приватизируемых предприятий.

Когда команда Гайдара пришла в правительство, эта дискуссия была в самом разгаре. Участники её были глубоко убеждены, что ни о какой приватизации не может быть и речи, пока не додумана и не доделана вся эта хитрая схема. Михаил Малей был уволен назначившим его всего несколько месяцев назад Ельциным, буквально на полуслове, когда он считал, что его концепция уже почти победила. Нельзя сказать, что после отставки его судьба сложилась счастливо: после неё он прожил всего четыре года. Он умер в 1996 году, 54 лет от роду…

Пришедший ему на смену Анатолий Чубайс оказался, безусловно, масштабной личностью. Одарённый администратор и сторонник радикальных реформ, он любил брать быка за рога.

Он сразу увидел в концепции именных приватизационных вкладов (или как её ещё называют, «именных приватизационных счетов») два изъяна. Первый был в том, что сам процесс открытия в сберкассах почти 150 миллионов приватизационных счетов и создание параллельной обычным деньгам системы учёта и обращения в банковской системе специальных «приватизационных» денег – административно нереализуемая задача. Во всяком случае, её доведение до рабочего состояния может занять годы.

Второй состоял в том, что даже если предположить, что эта система создана, она почти наверняка не решит тех задач, которые перед ней ставят её авторы: то есть она всё равно не сможет предотвратить перетекание этих денег в общий денежный оборот и не сможет предотвратить передачу (продажу) этих денег от одного человека к другому. Все самые остроумные схемы препятствования этому, которые придумал Малей, легко преодолевались, но при этом делали систему ещё более громоздкой и нереализуемой.

Из этого можно было сделать простой вывод: система именных приватизационных вкладов слишком громоздка и трудоёмка в реализации и при этом не решает ни одной из поставленных перед ней задач, а лишь является скрытой эмиссией денег. Поэтому было принято решение отказаться от неё, и на первом этапе все сошлись на том, что приватизация будет чисто денежная.

После начала приватизации жилья, следующим важным этапом в приватизации было подписание 29 декабря 1991 года Ельциным подготовленного Чубайсом указа № 341 «Об ускорении приватизации государственных и муниципальных предприятий». Этим указом был дан старт массовой приватизации, прежде всего, так называемой «малой», то есть приватизации магазинов, ресторанов и вообще всей государственной и муниципальной сферы услуг.

Эта приватизация сферы услуг осуществлялась двумя способами: через выкуп предприятий по остаточной стоимости по заключённым раннее договорам аренды (примерно 50% предприятий) и через аукционы и конкурсы (другие 50%). Трудовым коллективам при участии в аукционе и конкурсе давалась скидка с конечной цены торгов в 30%.

Этот гандикап фактически убил конкуренцию на аукционах и конкурсах, и предприятия, как правило, доставались трудовым коллективам по стартовой цене, то есть - за бесценок, поскольку стартовая цена устанавливалась по остаточной стоимости активов предприятия.

Это была ещё одна грандиозная раздача государственного и муниципального имущества в руки трудовых коллективов, измеряемая миллиардами долларов.

Фактически к концу 1992 года малая приватизация была завершена, и Россия обрела частные сферы общественного питания, торговли и бытовых услуг, которые к сегодняшнему дню, в результате жёсткой конкуренции, стали отраслями с сервисом и эффективностью мирового уровня.

В июне 1992 года Верховный совет, наконец, утвердил предусмотренную еще прошлогодним «Законом о приватизации» «Государственную программу приватизации государственных и муниципальных предприятий». Правительство и Госкомимущество немедленно утвердили все необходимые для её реализации подзаконные акты. Наконец появилась правовая и методическая основа для «большой» приватизации, то есть для приватизации промышленности.

Этой программой были предусмотрены три варианта приватизации предприятий, в соответствии с которыми от 25 до 50 % акций предприятий передавались практически бесплатно работникам предприятий, а остальные акции продавались на аукционах и конкурсах. Это была ещё одна, третья, масштабная раздача собственности народу, также измеряемая огромными суммами.

Однако утверждение этой программы Верховным советом стало плодом компромисса между ним и правительством. В обмен на её утверждение правительство пообещало придумать какую-то форму реализации уже принятого Верховным советом ещё в прошлом году «Закона об именных приватизационных вкладах», который правительство, строго говоря, злостно игнорировало. Так родилась идея чековой приватизации.

14 августа 1992 года Ельцин подписал указ о «ваучерной» приватизации. Речь шла выдаче каждому гражданину России ценной бумаги, номинал которой примерно соответствовал его доле в российском богатстве (за исключением недр, лесов, трубопроводов, дорог и, первое время, телевидения) с тем, чтобы эту бумагу обменять на акции того или иного предприятия или просто продать по рыночной цене. Акции предприятий должны были продаваться на специальных чековых («ваучерных») аукционах, причём не меньше 29% акций каждого предприятия.

И это была новая, четвёртая, бесплатная раздача собственности народу, организованная правительством Ельцина и Гайдара. Чубайс в короткие сроки осуществил невероятную по масштабам акцию: фактически провёл перепись населения, составил и выверил списки граждан, напечатал и до конца 1992 года выдал всем гражданам (включая младенцев) по приватизационному чеку.

Параллельно он подготовил и начал приватизацию промышленных предприятий в масштабах, которые невозможно было до этого представить: в течение пары лет было приватизировано более ста тысяч промышленных предприятий. Причём не менее 29% акций практически каждого из них было продано на специализированных чековых аукционах, то есть за пресловутые «ваучеры».

Безотносительно политических оценок этой программы, нельзя не признать, что по масштабам и организованности, это было нечто беспрецедентное в истории России, и именно после реализации этой программы за Чубайсом закрепилась устойчивая репутация выдающегося менеджера, этакого административного танка, который может реализовать программу любой сложности.

Разумеется, ваучеры скупались наиболее предприимчивыми бизнесменами и директорами заводов для участия в приватизации. Разумеется, большинство людей не знало куда их девать и, в лучшем случае, вкладывало в акции своего предприятия, а в худшем – продавало за бесценок. Некоторые граждане тупо обменивали приватизационный чек на бутылку водки. Всё это так.

Но, во-первых, то же самое было бы, если правительство вместо «приватизационного чека» ввело бы «именные приватизационные вклады». С той лишь разницей, что продавался бы не ваучер, а право этим вкладом воспользоваться. Это было бы немного сложнее оформить, но это попросту означало, что граждане дешевле продавали бы их, и большее количество посредников (нотариусов, юристов, банкиров и так далее) по ходу дела на этом поживилось бы.

А во-вторых, приватизационный чек был вовсе не злонамеренным изобретением коварных Ельцина или Чубайса. Он возник из бессмысленного упрямства Хасбулатова и его приспешников в Верховном совете, которые просто отказались отменять популистский и, по большому счёту, бессмысленный «Закон об именных приватизационных вкладах». И компромисс, который они требовали от правительства в обмен на принятие «Государственной программы приватизации», породил этого уродца – «приватизационный чек». Который тут же не понравился всем, кто его требовал…

Гайдар всегда говорил, что не будь этого давления со стороны Верховного совета, приватизация так и осталась бы чисто денежной, какой она и была в первой половине 1992 года.

Так или иначе, но объективный наблюдатель не может не признать, что четыре масштабные раздачи собственности, учинённые правительством в течении буквально пары лет, имели место, и их нельзя было игнорировать. Они были грандиозными, и они коснулись самых широких слоёв населения.

Это был очевидный факт. И при правильной государственной информационной политике этот факт совершенно справедливо мог бы трактоваться как вполне разумная мера правительства по беспрецедентно щедрой компенсации потерянных ещё весной 1991 года (в павловскую реформу) вкладов населения. Но что случилось с этим очевидным фактом? Ничего… Он не был замечен.

Михаил Полторанин, командир всей государственной пропагандистской машины и, прежде всего, телевидения (частных телевизионных компаний тогда ещё не было) сделал всё, чтобы очернить и профанировать приватизационную программу и выставить её как антинародную аферу.

Весь акцент делался лишь на том, что часть акций (меньше 50%) продавалась ограниченному числу богатеев (а кому они должны были продаваться?) и замалчивался полностью тот факт, что больше половины государственной собственности раздавалась народу практически бесплатно.

Телевидение было забито коммунистами и «красными директорами», которые на все лады рассуждали о грабительской приватизации. Профессор Хасбулатов и генерал (уже генерал) Руцкой практически ежедневно радовали публику своими тягучими и безграмотными монологами.

На государственном телевидении бесконечно крутилась (несмотря на категорические протесты Гайдара и Чубайса) реклама «Нефтьалмазинвеста», МММ им. Мавроди и фирмы прочих аферистов, которые, обещая невероятные барыши, даже не скупали, а просто собирали приватизационные чеки у населения, и которые на поверку оказались, конечно же, банальными финансовыми пирамидами.

И что мы теперь, через тридцать лет, имеем в сухом остатке? Мы имеем того же Авена, который в качестве очевидного факта сообщает нам об антинародной политике правительства Гайдара и о том, что оно не озаботилось компенсацией сбережений граждан. И это говорит министр того правительства! Что же тут говорить об остальных «комментаторах» …

Все попытки Гайдара достучаться до Ельцина натыкались на его лукавую формулировку: «Я не позволю воссоздать снова отдел пропаганды ЦК КПСС!». Ельцину вдруг понравилось играть роль защитника свободы слова в ситуации, когда одна часть правительства и Верховного совета критиковала другую часть правительства.

И эту его позицию можно было бы признать отчасти справедливой, если бы не то обстоятельство, что у нападавших были в руках все информационные ресурсы страны, а у оборонявшихся – никаких. И Ельцин не мог этого не понимать. Но при этом ответственность за ситуацию в стране была распределена (не без его участия) в обратной пропорции.

Почему Ельцин повёл себя так в этой ситуации? Что мешало ему дать правительству Гайдара трибуну для изложения (и пусть даже пропаганды) своих реформ? Что в этом плохого? По большому счету – неизвестно.

Те объяснения, которые мы слышали до сих пор как от апологетов Ельцина, так и от его недоброжелателей, выглядят какой-то софистикой и наводят на мысль о разновидности политического мазохизма. Но всё наше знание о Ельцине говорит, что мазохистом он точно не был. А значит все эти объяснения – не больше, чем гадание на кофейной гуще.

Ельцин, который так живо и заинтересованно взялся за проведение экономических реформ в стране, который так активно и содержательно поддержал Гайдара, который положил на алтарь реформ весь свой авторитет политика, вдруг перестал себя с этими реформами отождествлять и решил от них дистанцироваться. Что ж, это был его выбор.

Справедливости ради нужно сказать, что в отличие от «красных директоров», которые сами скупали у работников либо приватизационные чеки, либо купленные за эти чеки акции своих предприятий, большинство населения никаких серьёзных выгод от чековой приватизации не получило, так или иначе продав свои доли российского богатства за гроши.

Не обладая ни достаточной информацией, ни умением и желанием играть в финансовые игры, неуверенное в самой политике приватизации и её долговременности, это большинство, подстрекаемое к тому же полторанинскими СМИ, постепенно склонялось к оценке приватизационных чеков как обмана народа.

Вместе со всё более очевидным и резким имущественным расслоением это наносило новый и сильный удар по популярности и авторитету не только Чубайса и Гайдара, но и самого Ельцина.

«Старая» ельцинская команда, состоявшая частью из свердловских партийных кадров (Лобов, Ильюшин, Петров), а частью из тех, с кем Ельцин сблизился уже во время противостояния с Горбачёвым (Скоков, Полторанин, Коржаков) наверняка шептала ему на ухо, что «мальчики» – уже отработанный шлак, что они сделали своё дело, что теперь задача заключалась в том, чтобы дистанцироваться от них и канализировать всё недовольство народа на этих «завлабов», а самому потихоньку уходить на удобную и безопасную позицию «президента всех россиян», этакого отца народа…

Возможно, этим и объясняется такая двусмысленная позиция правительственных СМИ в отношении как к приватизации, так и в целом к реформам гайдаровского правительства. Но другая правда заключается в том, что этот тонкий медийный манёвр по отделению Ельцина от правительства не удался. Да, скорее всего, он был уже невозможен: слишком сильно Ельцин слился с реформами и их персоналиями.

В результате всех этих манёвров, компромиссов и «хитрых» комбинаций, Ельцин сам себе выстрелил в ногу: он не сумел дистанцироваться от реформ, а в результате устроенной Полтораниным компании по их шельмованию, реформы прочно стали «грабительскими» и «антинародными». А сам Ельцин – их олицетворением.

В декабре 1992 года собрался VII Съезд народных депутатов России. Отношения между депутатами и президентом за прошедшее с предыдущего съезда время нисколько не улучшились, несмотря на правительственные и финансовые компромиссы Ельцина.

Напротив, эти компромиссы убедили депутатов в том, что несгибаемого героя-победителя несложно согнуть: нужно требовать абсурдно многого, а после – предложить переговоры. На переговорах демонстрировать нарочитую конструктивность и идти на уступки, тогда и Ельцин, со своей стороны, согласится уступить. В результате вы получите то, что хотели, без всяких реальных потерь со своей стороны.

В значительной степени такая позиция депутатов опиралась на абсурдность тогдашнего конституционного устройства: вся власть в стране принадлежала Съезду народных депутатов. Он мог отменять указы Ельцина, а Ельцин, в свою очередь, обязан был выполнять все решения съезда. В сущности, это была игра в одни ворота. И как только депутаты поняли это, их лоббистские аппетиты затмили все другие факторы, и ельцинское политическое большинство на съезде начало постепенно таять.

Ничего удивительного в этом не было: невозможно построить демократию без разделения властей. А этого разделения при таком конституционном устройстве не было и в помине. Всевластный съезд, который с голоса вносил поправки даже в конституцию, конечно, мог вить верёвки из исполнительной власти.

Единственное, что мог Ельцин противопоставить этому – это прямую поддержку народа. Но именно её он теперь постепенно терял. Отчасти это происходило по объективным причинам: слишком тяжёлые времена переживала страна. Но отчасти в этом был виноват и сам Ельцин.

Компромиссы 1992 года дались Ельцину тяжело. Прекрасно зная и понимая ту среду, которая ему противостояла на съездах, среду «хозяйственников», он никак не мог смириться с давлением, которое она на него оказывала. Реакции Ельцина раз от раза становились всё более резкими, рождая и всё более агрессивное сопротивление депутатов.

Если ещё в декабре 1991 года депутаты почти единогласно поддерживали Ельцина, то с самого начала 1992 их оценки и решения становились всё более враждебными и бескомпромиссными – как в отношении реформ, так и в отношении всех других ельцинских дел, вплоть до непризнания депутатами ими же утверждённых Беловежских соглашений.

Конфликт разгорался и не мог не привести к большому взрыву. Помимо известных коммунистов и патриотов-державников вроде генерала Альберта Макашова, противников Ельцина возглавили двое. Во-первых, это был спикер Верховного совета и съездов народных депутатов Руслан Хасбулатов, умело этими съездами управлявший и, собственно, формулировавший претензии к Ельцину и его обвинения.

А во-вторых (редкий случай в мировой политике), это был вице-президент, избранный вместе с Ельциным – Александр Руцкой. В отличие от сдержанного и слегка ироничного Хасбулатова, военный лётчик Руцкой имел политический облик, схожий с обликом Ельцина – образ сильного решительного и победного вождя. Но стать таким вождём Ельцин ему не позволил. После победы над ГКЧП, в которой вице-президент сыграл заметную роль, Ельцин фактически отстранил его от какой бы то ни было политической активности, поставив, в конце концов, руководить реформами в сельском хозяйстве.

Хотя Руцкой в этой должности и видел себя едва ли не вторым Столыпиным, аграрное назначение фактически означало политическую изоляцию и конец карьеры. Присоединение Руцкого к противникам Ельцина было поэтому неизбежным. Вице-президент начал ездить по стране, стараясь как можно больше быть на виду, и резко критиковать реформаторское правительство, обзывая его «мальчиками в розовых штанишках».

Руцкой и Хасбулатов возглавляли институциональных противников президента – на съездах и в Верховном совете. Но в 1992 году оказалось важно сопротивление президенту и со стороны улиц, народное, массовое, которое было для Ельцина совсем непривычным – улица всегда горой стояла за него. Это новое сопротивление и вылилось в 1993 году в московское кровопролитие, практически – в небольшую гражданскую войну.

Уже в феврале 1992 года, почти сразу после начала реформ, в Москве и других городах начались массовые митинги и демонстрации против повышения цен, причём лозунги постепенно становились всё более общими и радикальными.

А 23 февраля демонстрация ветеранов и патриотов в связи с днём советской армии была самым жёстким образом разогнана милицией и ОМОНом, новая власть впервые продемонстрировала силу и решимость не повторять ошибок власти прошлой – терпимой.

Но эффект от этого разгона оказался противоположным ожидаемому, теперь ельцинскую власть клеймили карательной, а митинги стали собираться намного чаще.

Если революция 1991 года была антикоммунистической, то в противостоянии новой власти всё большую роль играли именно коммунисты, оспаривавшие через суды (вплоть до конституционного) законность запрета КПСС и устраивавшие массовые демонстрации против антинародных капиталистических реформ и антинародного правительства, «банды Ельцина». Именно коммунистов Ельцин называл главными своими идейными врагами. Во время визита в Вашингтон в июне, выступая в Конгрессе США, он говорил: «Россия сделала свой окончательный выбор в пользу цивилизованного образа жизни, здравого смысла и универсальных человеческих ценностей […] Коммунизм не имеет человеческого лица. Свобода и коммунизм несовместимы».

Но у коммунистов нашёлся и совершенно неожиданный союзник. Вызванный антисоветским перестроечным движением интерес к до-большевистской России породил и широкие симпатии к «православию-самодержавию-народности». Благо, и сам Ельцин в своём антикоммунистическом дискурсе уделял им всё большее внимание.

Президент, говоривший о себе «Я, к сожалению, атеист», самым активным образом поддерживал русскую православную церковь и возрождение православия в России. Церкви возвращались храмы, восстанавливалось церковное просвещение, а патриарх Алексий II всё чаще принимал участие в обсуждении даже и политических вопросов.

Восстановление дореволюционных названий, реабилитация и возрождение казачества, интерес даже к монархии – и к идентификации обнаруженных в 1991 году останков расстрелянной (в снесённом им же Ипатьевском доме) царской семьи, и к современным ему зарубежным Романовым, – всё это выглядело продолжением ельцинского антикоммунизма, но всё это вызвало и неожиданный для Ельцина эффект.

На митингах и демонстрациях, клеймивших «банду Ельцина», красные знамёна коммунистов стали соседствовать с чёрно-жёлто-белыми имперскими флагами, а портреты Ленина и Сталина – с портретами Николая II. При всём историческом безумии, такие сочетания ничуть не смущали демонстрантов, во всей этой взаимоисключающей символике они видели самое своё святое – великую державу (СССР и Российскую империю), противопоставленную хищному Западу и его наймитам – Ельцину, Гайдару, Чубайсу и другим предателям великой русской идеи.

Сегодня легко видеть, что такие «красно-коричневые» несообразности имели большие идеологические перспективы. Так определилось новое противостояние: новой власти и той части общества, которую эта власть лишила советско-имперских иллюзий величия и славы.

И противостояние это становилось всё более напряжённым. Майские праздники 1992 года были отмечены пятидесятитысячной демонстрацией коммунистов и державников, требовавших судить Ельцина и его правительство за антинародные реформы и освободить невинных жертв – членов ГКЧП.

А с лета началось постоянное пикетирование телецентра Останкино. С 12 по 22 июня Останкино находилось в настоящей осаде. Осаждавшие, разбив возле телецентра палаточный лагерь, требовали предоставить им эфир и блокировали пикетами входы и выходы. 22 июня осаждавшие были разогнаны ОМОНом, что спровоцировало массовые митинги и стычки с милицией в разных местах Москвы.

Справедливости ради нужно сказать, что народная поддержка Ельцина практически весь 1992 год ещё оставалась значительной, и даже в 1993 году его рейтинг был выше рейтинга Верховного совета и его вождей. Но противостояние Ельцина с его противниками становилось всё более непримиримым – и в Верховном совете, и на улицах – и не могло не привести к самым мрачным последствиям.

На VII Съезде он опять начал искать компромиссы и играть с депутатами в размены. Причём эти размены были изначально несправедливыми: живых людей и реальные реформы он разменивал на отказ депутатов от своих «хотелок», которые они тут же заменяли новыми с невероятной изобретательностью.

Для начала съезд подверг критике действия правительства Гайдара, обвинив его, прежде всего, в ускорявшейся инфляции и, следовательно, в падении жизненного уровня россиян.

Ельцин, тем не менее, предложил съезду утвердить кандидатуру Гайдара на посту председателя правительства. В результате его кандидатура, не прошла: 486 депутатов проголосовало «против», а «за» – 467 (при 1040 депутатах). То есть даже с учётом всего того негативного шлейфа, который тянулся за Гайдаром, за него проголосовало 45% депутатов. Что было совсем немало и давало надежды на то, что съезд можно будет дожать.

Затем депутаты отказались продлить чрезвычайные реформаторские полномочия президента и даже, напротив, приняли поправки к конституции, ограничивавшие его полномочия. То есть по всему было видно, что на старте депутаты стараются максимально улучшить свою переговорную позицию.

Ельцин мог реагировать на это двояко: жёстко и компромиссно. Сделал он и то, и другое. Жёсткая реакция заключалась, как это всегда было свойственно Ельцину-оппозиционеру, в обращении к народу. Президент пригрозил съезду референдумом о доверии к правительству, его реформам и к самим депутатам, после чего призвал своих сторонников покинуть съезд.

Впрочем, он не мог не понимать, что его политический авторитет конца 1991 года во многом уже конвертирован в непопулярные реформы, и к тому же сильно подорван замысловатым полторанинским пиаром, а поэтому исход референдума совсем не обязательно был бы в его пользу.

Но даже этого демарша с референдумом и уходом со съезда хватило, чтобы депутаты сразу немного остыли. Они прекрасно понимали, что хотя авторитет Ельцина был уже и не тот, что раньше, тем не менее, он был, и немаленький. Чего нельзя было сказать о самих депутатах. Их реноме в глазах народа было значительно хуже ельцинского. И их шансы полностью провалиться на предполагаемом референдуме были значительно выше, чем у президента.

Поэтому депутаты, согласившись на референдум, одновременно согласились и заморозить только что принятые поправки, но при условии, что Ельцин предложит более приемлемую, нежели Гайдар, кандидатуру премьера.

И Ельцин решил, что настал момент отправить Гайдара в отставку. Было ли это вынужденным шагом с его стороны? Были ли шансы сохранить Гайдара? Есть разные точки зрения на этот счёт. Например, почти все члены гайдаровской команды считают, что в тот момент съезд уже пошёл на попятную, и Ельцину нужно было дожимать ситуацию, а не садиться обсуждать с Хасбулатовым кандидатуру нового премьера. Но сам Ельцин и его «старая» команда, видимо, считали по-другому.

14 декабря после напряжённых переговоров со спикером съезда Русланом Хасбулатовым (а для них понадобилось посредничество главы Конституционного суда Валерия Зорькина) Ельцин внёс на съезд для предварительного, «рейтингового», голосования пять кандидатур на должность главы правительства. В итоге секретарь Совбеза РФ Юрий Скоков получил 637 голосов; вице-премьер РФ Виктор Черномырдин – 621; Егор Гайдар – 400; генеральный директор "АвтоВАЗ" Владимир Каданников – 399; вице-премьер Владимир Шумейко – 283.

После этого Ельцин сначала переговорил со Скоковым, потом с Черномырдиным. А уже затем уединился с Гайдаром.

Закончив встречу с Гайдаром, Ельцин выступил и сказал: «Я провёл встречи в отдельности с каждым из трёх кандидатов на пост председателя правительства, которые набрали наибольшее число голосов, а затем были встреча и консультации с представителями республик, краёв, областей, автономных округов. Конечно, я был и остаюсь приверженцем (и не могу этого перед вами скрыть) Егора Тимуровича Гайдара. Именно его кандидатура в этот период могла бы быть самой удачной, самым лучшим вариантом. При разговоре с ним он напрямую не снял свою кандидатуру, но сам предложил другую…».

Егор Гайдар, по его собственным словам, поняв, что Ельцин уже для себя всё решил, не стал настаивать на своей кандидатуре. Он услышал молчаливую просьбу Ельцина: уйди сам, не заставляй меня тебя убирать. Он согласился снять свою кандидатуру и предложил вместо себя Виктора Степановича Черномырдина. И в этот раз, в отличие от Геращенко, он не ошибся.

Ельцин предложил съезду кандидатуру Черномырдина. Это предложение зал встретил овацией: такая развязка полностью устраивала депутатов – они с облегчением встретили ельцинский компромисс. Они ждали чего угодно. В депутатской среде ходили слухи, что Ельцин всех их собирается арестовать или, как минимум, разогнать силой. Немедленно «за» проголосовал 721 депутат.

В новый год Россия вступила с новым председателем правительства…

Глава 8. Ельцин. Противостояние

После компромисса со Съездом народных депутатов в декабре 1992 года, Ельцин был вправе рассчитывать на то, что он получил от депутатов мандат на продолжение реформ. Во всяком случае, он был уверен, что этот мандат у него есть.

Именно в таком настроении 2 января 1993 года он принимал в Москве президента США Джорджа Буша-старшего, который прилетел с прощальным визитом в Москву – уже через пару недель в Белом доме его должен был сменить Билл Клинтон.

Во время этого визита был подписан договор СНВ-2 (о сокращении стратегических наступательных вооружений), который существенно ограничивал обе стороны в ядерных ракетах с так называемыми «разделяющимися головными частями индивидуального наведения». Этот договор резко снижал для обеих сторон мотивацию для первого ядерного удара и, следовательно, вероятность такого удара. И поэтому, был взаимовыгоден.

Но, конечно же, по-другому посчитали в Верховном совете: ещё одной зоной напряжения между ним и президентом стала внешняя политика. В тот момент было неясно даже кого из ельцинских министров депутаты ненавидели больше: Анатолия Чубайса или министра иностранных дел Андрея Козырева.

Вряд ли депутаты всерьёз хотели в тот момент какой-то конфронтации с Западом. При всей их кажущейся громогласной великодержавности, они всё-таки отдавали себе отчет в катастрофических последствиях такой конфронтации для России в том её положении.

Но они знали, что в противостоянии с Ельциным очень важна поддержка армии и военно-промышленного комплекса и поэтому ставили под сомнение все разоруженческие инициативы Ельцина. И, напротив, поддерживали генералов (как армейских, так и индустриальных) и всячески выказывали симпатии любым их жалобам.

Их расчёт был прост: чем больше генералы будут давить на Ельцина, требуя продолжения финансирования военных программ, начатых ещё при СССР, тем чаще либо они будут получать отказ, либо будет включаться печатный станок. И в том, и в другом случае база поддержки Ельцина будет сокращаться: в первом случае от него отвернется армия и ВПК, а во втором, из-за дикой инфляции – всё население. И тогда Ельцин станет сговорчивее и будет искать поддержки у депутатов. А бесконечные ельцинские уступки и компромиссы – это ровно то, чего они хотели от Ельцина.

Поэтому уже 12 января депутаты провели слушания по ратификации только что подписанного договора СНВ-2 и усмотрели в нем множество недостатков. Через месяц комитет по безопасности Верховного совета издал постановление, в котором ратификация договора СНВ-2 была обставлена множеством заведомо невыполнимых условий по финансированию вооруженных сил. Таким образом, вопрос ратификации Россией договора СНВ-2 был утоплен в бесконечных дискуссиях и «улучшениях».

Забегая вперед, скажем, что договор СНВ-2 так и не был ратифицирован российской стороной. Однако США в 1996 году его ратифицировали и выполнили в одностороннем порядке, демонтировав со всех своих стратегических ракет разделяющиеся головные части индивидуального наведения, заменив их на боеголовки моноблочного типа.

Когда мы удивляемся пассивности Запада в критические для России моменты 90-х годов и говорим, что Запад «проспал» Россию, не лишне будет вспомнить историю с договором СНВ-2. Возможно тогда осторожная позиция Запада не покажется нам такой уж близорукой: активно помогать стране, парламентарии которой не желали разоружения, было бы опрометчиво…

Таким образом, эйфория Ельцина от декабрьского компромисса со съездом прошла у него уже к середине января, тем более что 9 и 10 января Хасбулатов опубликовал в «Российской Газете» большую статью (в двух частях!), в которой поставил под сомнение достигнутые на VII Съезде договорённости между президентом и депутатами.

Напомним: эти договорённости состояли в том, что президент соглашался на отставку Гайдара и на назначение премьером того, кого порекомендует съезд, а съезд, в свою очередь, соглашался на сохранение чрезвычайных полномочий президента при проведении экономических реформ и на проведение 11 апреля всероссийского референдума по основным положениям новой конституции.

Однако к концу января необходимость исполнения депутатской части обязательств всё чаще и громче начала ставиться под сомнение самими депутатами. Их логика была проста и незатейлива: уж коли Ельцин свою часть обязательств выполнил и убрал Гайдара, то зачем нам выполнять свою часть? Теперь, в обмен на её выполнение, мы можем потребовать у Ельцина новых уступок! Ведь давно известно, что «оказанная услуга ничего не стоит».

Начиная с февраля неожиданно обнаружилось, что и некоторые субъекты федерации сомневаются в необходимости проведения референдума. Этот «рояль в кустах», очевидно инспирированный верхушкой Верховного совета во главе с Хасбулатовым, пришёлся очень кстати. Теперь депутаты, сделав скорбное лицо, говорили, что, в сущности, они не против референдума об основах конституции, но это оказывалось чревато новым всплеском сепаратизма: ведь многие регионы могут отказаться в нём участвовать!

То же самое было и с дополнительными полномочиями президента. Вдруг оказалось, что они драматически противоречат действовавшей конституции РСФСР (принятой в глубоко застойном, брежневском ещё 1978 году). Тут депутаты сразу становились убеждёнными законниками и опять разводили руками: мы-то, вроде, и не против, но как же быть с верховенством права?

Разумеется, депутаты лукавили: только с ноября 1991 года по декабрь 1992 года они внесли более 400 поправок в эту конституцию. Некоторые из этих поправок принимались просто с голоса. И при желании они вполне могли внести поправки, легализовавшие дополнительные полномочия президента. Тем более что сам пост президента в 1991 году появился именно путём внесения поправок в эту самую конституцию!

Напомним, что 17 марта 1991 года прошёл всероссийский референдум по поводу введения в России поста президента. По результатам этого референдума 24 апреля 1991 года Верховный совет принял законы «О Президенте РСФСР» и «О выборах Президента РСФСР». И уже ровно через месяц Съезд народных депутатов РСФСР внёс соответствующие поправки в конституцию.

То есть Ельцин не предлагал ничего сверхъестественного: и новые, более сбалансированные с точки зрения разделения властей, основы конституции и дополнительные полномочия, которыми его наделили эти же самые депутаты чуть больше года назад, вполне можно было закрепить поправками в конституцию. Тем более что именно об этом они договорились буквально месяц назад, в декабре 1992 года, на VII Съезде.

И, разумеется, Ельцин обоснованно рассчитывал на то, что и в этот раз будет использована та же схема: референдум об основах новой конституции – поправки в конституцию – регулирующие норму законы и подзаконные акты.

Более того, он даже не настаивал, чтобы его дополнительные полномочия закреплялись поправками в конституцию, ему было бы достаточно просто пролонгировать решение V Съезда об этих полномочиях.

Каково же было его удивление, когда оказалось, что его попросту одурачили! Он, выполнив свою часть договорённостей, был поставлен депутатами перед фактом, что они свою часть договорённостей выполнять не будут: они не хотели ни проводить референдум, ни предоставлять Ельцину дополнительные полномочия для проведения реформ.

Депутаты попросту не хотели делиться своей властью. Существовавшее на тот момент положение вещей их полностью устраивало. Конституция по состоянию на начало 1993 года имела сильный перекос властных полномочий в пользу Съезда народных депутатов и назначаемого им Верховного совета.

В этом не было ничего удивительного: официальная советская теория государственного строительства отрицала принцип разделения властей как «буржуазный» и исповедовала принцип «полновластия советов». Поэтому конституция РСФСР 1978 года, которая с некоторыми изменениями дожила до 1993 года, в значительной степени соответствовала этой официальной советской доктрине.

Очевидно, что в реальной советской действительности принцип «полновластия советов» был чисто теоретической конструкцией, поскольку его выхолащивала пресловутая 6-я статья Конституции СССР о руководящей и направляющей роли КПСС. Но после отмены этой статьи, принцип «полновластия советов» выявил весь свой разрушительный потенциал. И неожиданно даже для самых себя депутаты Съезда народных депутатов РСФСР, которых выбрали скорее в декоративных и представительских целях, вдруг, после отмены 6-й статьи и развала СССР, оказались полновластными хозяевами России.

Президентские полномочия были прописаны в этой конституции весной 1991 года на скорую руку, схематично, и почти полностью зависели от доброй воли депутатов: они в любой момент могли их обрезать вплоть до превращения президента в церемониальную фигуру вроде английской королевы.

Такая ущербная позиция президентской ветви власти, конечно же, делала и президента, и правительство полностью подчинёнными воле депутатов. В этих условиях ни о каком настоящем разделении властей и принципе «сдержек и противовесов» не было и речи.

Если к этому добавить ещё и подчинённое по отношению к съезду положение судебной власти, то можно смело утверждать, что по состоянию на начало 1993 года в России не было реальных конституционных основ не только для построения демократического устройства, но даже и для решения вполне утилитарных задач, например, для проведения реальных экономических реформ и обуздания инфляции, которая в свою очередь была следствием ничем не ограниченного депутатского популизма и лоббирования.

Стреноженное правительство, каждое решение которого депутаты могли в любую минуту дезавуировать – не лучший орган для принятия и реализации тяжёлых и непопулярных мер. А между тем такие меры были крайне необходимы: в стране продолжался экономический спад, дикая инфляция уничтожала инвестиционный процесс и превращала в пыль сбережения населения.

Депутаты не были злонамеренны. Они сами оказались в ситуации, в которой вовсе не предполагали оказаться, когда в 1990 году шли на выборы. В тот момент, когда их выбирали, Россия была одной и союзных республик Советского Союза. Все сколько-нибудь значимые решения принимались на уровне Союза, а уделом республиканских депутатов было мелкое лоббирование в пользу тех регионов, откуда они были делегированы.

И избиратели на выборах депутатов в 1990 году так и рассуждали: на союзный съезд в 1989 году мы выбрали людей, которые будут заниматься законодательным процессом для построения демократического государства, а на свой республиканский съезд мы выберем людей их другого теста. Сюда мы выберем лоббистов и «доставал», то есть людей умеющих выбить из московских чиновников что-то «для народа», то есть для своего города, области или предприятия.

Что бы сейчас, задним числом, ни говорили исследователи недавней российской истории, лишь небольшое число людей весной 1990 года могло себе представить, что не пройдет и полутора лет, как СССР прекратит своё существование, и депутаты, которых они выбирали, грубо говоря, для выбивания из «московских начальников» пиломатериалов и цемента на стройку, окажутся перед необходимостью писать законы о разделении властей и рассуждать о зависимости ставки рефинансирования от инфляции.

Эти депутаты смотрели на вещи просто и незамысловато: уж коль меня выбрали мои избиратели для того, чтобы я помог им хоть как-то облегчить их нелёгкую жизнь, то нечего мне и рассуждать о высоких материях и всяких там «checks and balances». У меня есть полная власть, однако материальные ресурсы – у исполнительной власти, то есть у правительства и президента. Если мы пропишем в конституции исполнительную ветвь как независимую о нас, депутатов, если мы усилим президентскую власть так, как того хочет Ельцин, то «выбить» что-то из неё для решения моих частных, локальных задач, в том числе и тех, которые поставили передо мной мои избиратели, станет практически невозможно. Следовательно, нужно всячески тормозить принятие ельцинских поправок и сохранить принцип «полновластия советов».

Ельцин не имел возможности сопротивляться такой тактике. Юридически депутаты были неуязвимы: они были полновластны, и никто не мог противопоставить им какую-либо легальную силу, ограничивавшую их произвол. Всякий раз, когда конституция мешала им что-то сделать, они легко вносили в неё поправки, когда же им нужно было ею защититься – они мигом вспоминали про верховенство права и про её, конституции, безусловный приоритет.

Единственное, что Ельцин мог положить на другую чашу весов – это поддержку народа. Она всё ещё была у него выше, чем поддержка съезда и Верховного совета. Но, по мере углубления экономического кризиса, эта поддержка таяла с каждым днём. Именно поэтому Ельцин и настаивал на скором референдуме: чем раньше его провести, тем выше были шансы на то, что люди проголосуют за идеи, которые поддерживал он.

Ельцин оказался в ловушке: для того, чтобы вернуть былую поддержку и популярность, ему нужны были значимые успехи в экономике. Для этого нужно было остановить инфляцию. А для снижения инфляции нужно было иметь сильную позицию в противостоянии с лоббистами и прежде всего – с депутатами. Сильная же позиция была возможна лишь в случае закрепления в конституции принципа разделения властей. Но такое закрепление было полностью в руках депутатов, которые потому его и не хотели, что оно в существенной степени подрывало их лоббистский потенциал.

Так несовершенство конституционного устройства стало преградой для нормализации экономической ситуации в стране. Наверное, правильным решением был бы роспуск съезда и новые выборы и депутатов, и президента. Такие предложения периодически звучали с обеих сторон. Но всякий раз эти предложения тонули в шуме взаимных обвинений и бесплодном и лукавом депутатском фарисействе.

В этот период значительно усилилась фигура Руслана Хасбулатова. Он оказался энергичным администратором, талантливым интриганом и блистательным лицемером. Будучи человеком хладнокровным и сдержанным, он умел производить впечатление человека рассудительного, способного к компромиссу и умеющего услышать здравые аргументы.

Но в реальности он представлял собой тот тип политика, которого интересовала только власть как таковая. Он не был коррупционером, во всяком случае нам неизвестны никакие громкие скандалы, связанные с его именем. Он был тихим, по большей части закулисным администратором, который чисто аппаратными методами подминал под себя депутатов.

Малозаметными бюрократическими штрихами он вынуждал депутатов всякий раз обращаться к нему за тем или иным разрешением или благом. Получить квартиру – к Руслану Имрановичу. Получить квартиру в элитном доме – это уж точно к нему. Получить разрешение на её приватизацию – опять к нему. Включение в состав зарубежной делегации (с хорошими командировочными)? Что-то долго не подписывает, уже месяц бумага у него на столе… И так далее. Этими мелкими услугами он опутал депутатов как паук паутиной. И незаметно для себя большинство их них стали от него зависеть и быть ему «немножко» признательными.

Он не гнушался скучной и неинтересной бюрократической работы. А многие значимые вопросы формулировал для депутатов так, чтобы они воспринимали их как второстепенные и малозначащие. Съезду он говорил, что тот или иной вопрос – не масштаб съезда и просил его дать поручение рассмотреть этот вопрос на Верховном совете. Аналогично Верховному совету он предлагал дать поручение рассмотреть такой вопрос на президиуме. А президиум просил поручить решить этот вопрос лично ему.

И всё чаще можно было слышать из его уст что-то в духе: «прошу убрать из повестки заседания этот вопрос и дать протокольное поручение рассмотреть его на президиуме» – и так далее. Постепенно все сколько-нибудь значимые вопросы не могли решаться без одобрения их президиумом Верховного совета и лично Хасбулатовым.

При этом он никогда не упускал возможности публично заняться самоуничижением. Он постоянно говорил, как устал он от бесконечных претензий со стороны президента, что лично ему давно уже всё надоело и он ничего уже не хочет. Что в следующий раз он никуда баллотироваться не будет, и что только глубочайшее чувство ответственности держит его в его кресле, что на свете нет человека, который больше него хочет, чтобы все эти распри, наконец, закончились…

Хасбулатов сильно напоминал Сталина образца 1922–25 годов, когда тот руководил партийным аппаратом и незаметно переключал все рычаги власти на себя. А когда после смерти Ленина «вожди революции» вроде Троцкого и Зиновьева с Каменевым хватились, оказалось уже поздно: реальная власть утекла из их рук. Хасбулатов даже трубку курил как Сталин. И, так же как он, говорил ровным, спокойным, скучным голосом, повторяя одни и те же банальности и по несколько раз проговаривая одни и те же мысли.

Эти убаюкивающие интонации создавали у депутатов ощущение уверенности в том, что они делали. Они невольно хотели верить, что у них был лидер, который знал, куда он вёл их. Который не даст их в обиду. Профессор, доктор экономических наук. Он наверняка разбирался в том, что говорил…

Но, разумеется, в экономике Хасбулатов не понимал ничего. Защитив докторскую диссертацию по экономике США и Канады, он даже не удосужился выучить английский язык. Его «научная» работа в области исследования капиталистических стран была традиционным набором разоблачений «гнилости капитализма» и «вскрытия неизгладимых противоречий капиталистического способа производства».

Это было свойственное советской экономической науке начётничество и вульгарный марксизм, благодаря которым большинство советских «экономистов» благополучно доживало до пенсии на должностях заведующих кафедрами и профессоров.

Однако сам он был другого мнения относительно своей квалификации. И поэтому был крайне уязвлён, что с ним не советовались ни Гайдар, ни Чубайс, ни Авен, ни Шохин. То есть люди, которые в вопросах их компетенции были на две головы выше Хасбулатова.

Но Хасбулатов брал другим. Он был аппаратным гением. Этаким бюрократическим самородком. И поэтому Ельцин, при всём его опыте партийного чиновника, всякий раз проигрывал ему административные битвы – одну за другой. Хасбулатов раз за разом оставлял его в дураках и вынуждал идти на всё новые и новые уступки.

С методичностью удава он вовлекал в сферу своего влияния всё новых и новых депутатов, укрепляя то большинство, которым он уже мог уверенно манипулировать. Он влезал в каждую мелочь: как у депутата обстоят дела в семье, нужна ли помощь в устройстве детей в институт, в какую больницу положить больного отца, разбирал все дрязги и пьяные скандалы, периодически случавшиеся с депутатами, улаживал их непростые отношения с правоохранительными органами, помогал получать льготные кредиты и так далее.

Шаг за шагом он становился всё нужнее и нужнее депутатам, ему всё труднее было отказать в поддержке, ему всё сложнее было возражать, не рискуя лишиться депутатских привилегий. Не обладая ни харизмой Ельцина, ни его популярностью, он, тем не менее, к началу 1993 года вырос во вполне оформившегося лидера ельцинской оппозиции. Оппозиции разношерстной и идеологически размытой, но единой в решимости не отдавать ни грамма той власти, которая прописана была в действовавшей конституции.

По существу, Ельцин был прав: эта действовавшая конституция была непреодолимым барьером для построения как демократического государства, так и рыночной экономики. Но мёртвая, схоластическая догма о том, что «всё должно быть по закону», превращала все содержательные аргументы в бессмыслицу.

Всё, что он говорил, пропускалось депутатами мимо ушей. Для них всё было ясно: Ельцин рвётся к полной власти, ему мало его полномочий, он хочет эту власть узурпировать и стать диктатором. Тут депутаты как-то даже приосанивались, хмурили брови и говорили, что они стоят на страже демократических завоеваний и не допустят возврата к старым порядкам.

Да, разумеется, демократическое государство не может не быть правовым. Да, конечно, верховенство права – это важная часть любой демократии. Но и право должно быть адекватно потребностям общества. Как известно, в нацистской Германии все чудовищные преступления, включая Холокост, делались по закону. Поэтому слепое следование ему тоже не всегда является гарантией общественного блага. Но эту часть рассуждений депутаты слышать уже не хотели.

В таких бесплодных дебатах прошёл весь февраль и начало марта. Противостояние росло, и наступил момент, когда уже нельзя было обойтись чисто риторическими упражнениями: нужно было либо начинать подготовку к референдуму 11 апреля, либо отменить его.

Поскольку решение о референдуме было принято на VII Съезде народных депутатов, то и отменить его должен был съезд. Поэтому, когда Верховный совет принял решение о его созыве, ни у кого уже не было сомнений: референдум будет отменён, и хрупкому перемирию между Ельциным и депутатами будет положен конец. Фактически, жертвуя Гайдаром, Ельцин выиграл для реформ лишь три месяца. Это была явно не та плата, которую он предполагал получить в обмен на отставку Гайдара.

10 марта начался VIII Съезд народных депутатов. В своей вступительной речи при его открытии Хасбулатов долго и пространно рассуждал о приоритете и неприкосновенности конституции (которую депутаты в течение последних двух лет кроили и перекраивали), про опасность узурпации власти и про то, что на предыдущем съезде при принятии «Соглашения 12 декабря» депутатов «бес попутал».

Он, конечно же, признал наличие проблем во взаимоотношениях с президентом, но при этом назвал декабрьский компромисс чрезмерной уступкой и предложил депутатам от него отказаться: лучше, мол, честно признать, что они совершили тогда ошибку, чем обрушить всю конституционную конструкцию и привести страну к властной вакханалии.

Своей речью он задал тон всему дальнейшему ходу съезда, и выступления Ельцина и Черномырдина были уже бесполезны: депутаты отказались от всех своих обязательств и отменили «Соглашение 12 декабря».

С этого момента вступали в силу принятые загодя и замороженные декабрьским соглашением статьи конституции, в соответствии с которыми депутаты могли большинством голосов отменить или приостановить действие любого решения президента и правительства или вообще досрочно прекратить их полномочия.

Нельзя сказать, что Ельцин искал конфронтации. Его вполне устраивал декабрьский компромисс, он не рвался на референдум, и, тем более, не хотел предпринимать какие-то ещё более радикальные шаги. Он так же, как и депутаты, не был вполне уверен в своей победе на референдуме. Но почва для компромисса исчезла, и ситуация потребовала от него решительности.

В последний день съезда, когда стало ясно, что никакого компромисса не будет, Ельцин демонстративно покинул зал заседаний и прозрачно намекнул, что следующий ход – за ним.

Буквально через пару-тройку дней под председательством Ельцина прошло знаковое заседание президентского совета. Один за другим выступали Сергей Ковалев, Георгий Сатаров, Даниил Гранин, Эмиль Паин, Гавриил Попов и другие его члены. Они были единодушны: возможности для компромисса исчерпаны, необходимо переходить к односторонним действиям по спасению того хрупкого баланса властей, которого едва удалось достичь «Соглашением 12 декабря».

Особенно активным был Анатолий Собчак. Он рвал и метал. Он обвинял Ельцина в мягкотелости и требовал от него ни много ни мало – разгона съезда. А ведущий юридический советник Ельцина Сергей Шахрай заявил: «Особых трудностей с обоснованием введения президентского правления я не вижу».

По свидетельству тогдашнего руководителя администрации президента Сергея Филатова (он перешёл на эту должность в январе 1993 года, уйдя с поста первого заместителя Хасбулатова), Ельцин многозначительно и тяжело промолчал всё заседание. Особенно выразительно он посмотрел на Собчака, когда тот фактически обвинил его в трусости.

А ещё через четыре дня, 20 марта, Ельцин выступил по телевидению с обращением к стране. Начал он с очевидных вещей: он сказал, что когда его выбирали в 1991 году, то выбирали не столько его, сколько путь, по которому должна идти Россия. И выбор был прост и ясен – либо «назад, в коммунистический тупик», либо вперёд, по дороге, по которой идёт уже практически всё человечество. И граждане сделали свой выбор. Он, Ельцин, пытается этому выбору соответствовать. Но строительству новой России мешает постоянный кризис власти. И это не конфликт президента и депутатов, это «глубокое противоречие между народом и прежней большевистской, антинародной системой», которая сейчас стремится взять реванш.

Завершившийся VIII Съезд народных депутатов он назвал «генеральной репетицией реванша бывшей партноменклатуры». Ельцин назвал лицемерной политику, когда депутаты бесконечно клянутся в верности конституции, и при этом её «корежат и перекраивают в угоду собственным интересам».

«Съезд похоронил апрельский референдум», – заявил Ельцин. Затем он обвинил депутатов в возврате к имперской идеологии и лозунгам холодной войны, что, по его мнению, чревато катастрофическими последствиями для России.

«Съезд практически отменил систему разделения властей, свои любые действия он объявляет законными, а Конституционный суд никак не займет принципиальной позиции!», – подчеркнул президент. В итоге «правительство не может нормально работать, потому что Банком России и внебюджетными фондами безраздельно распоряжается Верховный Совет».

Но в стране, продолжал президент, не может быть двух правительств, которые ведут «принципиально разную политику». Ведь экономикой нельзя управлять «голосованиями, репликами от микрофонов, через парламентскую говорильню и митинговщину», особенно во время кризиса.

«Безвластие – это прямой путь к хаосу и катастрофе», – сказал Ельцин, пояснив, что окопавшиеся в Верховном совете работники бывшего аппарата ЦК КПСС это хорошо понимают, поскольку они и выступили «режиссёрами VIII съезда». «Нельзя позволить старой партноменклатуре опять воцариться в России, довести её до очередной революции, а значит, и гибели!»

После этого президент заявил, что возможности компромисса исчерпаны, поиски согласия с консервативной частью депутатского корпуса далее бессмысленны потому, что их цель ясна: они хотят лишить президента власти. Следовательно, он должен взять на себя ответственность за судьбу страны.

«Сегодня я подписал указ об особом порядке управления до преодоления кризиса власти. В соответствии с указом на 25 апреля 1993 года назначается голосование о доверии президенту и вице-президенту Российской Федерации», – заявил Ельцин.

Одновременно на референдум он предлагал вынести проекты новой конституции и закона о выборах федерального парламента, после чего съездов народных депутатов уже не будет.

Также он сообщил, что на период до подведения итогов референдума полномочия депутатов сохранятся, но в соответствии с вышеназванным указом никакие их решения, направленные против самого этого указа, а также распоряжений президента и постановлений правительства, юридической силы иметь не будут.

Верховный совет во главе с Хасбулатовым отреагировал практически сразу: он констатировал, что, поскольку в соответствии с решениями только что завершившегося VIII Съезда все моратории, компромиссы и «джентельменские договоренности» (известные как «Соглашение 12 декабря») отменены и, следовательно, все многочисленные поправки в конституцию (которые напринимали депутаты для себя любимых) вступили в силу, то вступила в силу и новая редакция статьи 121.6 конституции (аккурат в декабре 1992 года и проголосованная).

Эта статья предусматривала автоматический импичмент президента в случае, если он попытается распустить Съезд народных депутатов или каким-то иным способом ограничить его полномочия.

Одновременно, Верховный совет обратился за разъяснениями в конституционный суд. Однако неожиданно выяснилось, что своим обращением Верховный совет поставил это суд в непростое положение: дело в том, что Ельцин так никакого указа и не подписал! То есть суд должен был принять решение на основании лишь устного выступления президента по телевидению.

Доподлинно неизвестно, было ли это ельцинской импровизацией или так замышлялось с самого начала, но факт остаётся фактом: сообщив по телевидению, что он подписал указ и подробно изложив публике его содержание, в реальности он никакого указа не подписывал! Впрочем, есть вариант, что он его всё же подписал, но в последнюю минуту испугался и решил не публиковать его.

В любом случае у конституционного суда не оказалось предмета для анализа. В этой ситуации суд принял уклончивое решение: он констатировал, что «в заявлении президента есть признаки нарушения конституционного строя». Что это означало с практически-юридической точки зрения? Следовал ли из этого автоматический импичмент, или устное заявление было всего лишь декларацией о намерениях? Ответа на эти вопросы не было ни у кого.

Не получив никакого внятного ответа от конституционного суда, Верховный совет объявил созыв очередного внеочередного (простите за тавтологию) IX Съезда народных депутатов. Который и собрался 26 марта с целью всё-таки попробовать объявить Ельцину импичмент и отрешить его от должности.

И тут Ельцин опубликовал, наконец, свой указ под названием «О деятельности исполнительных органов до преодоления кризиса власти». Самые жёсткие пункты из него были убраны. Но осталось решение о назначении на 25 апреля голосования (референдума), хотя теперь – о доверии только лишь президенту.

В указе он также предлагал одновременно вынести на голосование новый проект конституции и проект закона о выборах парламента, но, поскольку таких проектов в согласованном виде не было и в помине, и все понимали, что за месяц они точно не появятся, эта часть указа выглядела не более, чем благим пожеланием.

Большинство членов конституционного суда тут же отмежевалось от новых депутатских инициатив: нас, мол, неправильно поняли, мы вовсе не сторонники импичмента, юридических оснований не просматривается и вообще – «давайте жить дружно».

Однако депутаты уже закусили удила. Нужно заметить, что начиная с середины февраля, ещё перед началом VIII Съезда, в среде депутатов произошли серьёзные изменения: всё большую роль постепенно стали играть депутаты-политики державно-коммунистического толка: Бабурин, Тулеев, Исаков, Павлов и другие.

Они оттеснили на второй план не только ельцинских сторонников-демократов, но и основную депутатскую массу, которая состояла из вполне политически всеядных, всегда осторожных провинциальных лоббистов. Они зарядили их уверенностью в возможной победе над Ельциным и в открывавшихся в этой связи блестящих перспективах безраздельной власти.

Хасбулатов, почувствовав, что теряет контроль над съездом, вынужден был также начать игру на обострение, что в общем-то не входило в его планы. Ему не нужна была отставка Ельцина. Он понимал, что роль национального лидера самому ему не светит. Поэтому Ельцин был ему нужен, но Ельцин слабый и компромиссный, которым он мог бы манипулировать.

Но, в отличие от Хасбулатова, эти новые вожди не хотели никакого Ельцина. Они видели на его месте себя. Каждый из них был амбициозным, харизматичным и рвался в бой. Своей энергией они увлекли съезд за собой и заметно радикализировали его. Кульминацией событий стало 28 марта: депутаты начали голосование по вопросу об отрешении президента от власти.

Ельцин, со своей стороны, решил в тот же день собрать на Васильевском спуске у Кремля митинг. Накануне голосования он прямо заявил: как бы ни голосовали депутаты, я никуда не уйду. Меня избрал народ, а не они, и только народу решать: быть ли мне президентом. Вот если депутаты согласятся на референдум, то на нём пусть и решится, кого народ поддерживает – меня или их.

Параллельно с подготовкой к митингу он провёл совещание с силовиками, на котором, по утверждению Коржакова, было принято решение в случае вынесения импичмента силой разогнать съезд. Для этого, будто бы, к Кремлю, где тогда заседали депутаты, тайно были подтянуты части внутренних войск и сотрудники президентской службы безопасности. Кроме этого, рядом с залом заседаний были приготовлены баллоны со слезоточивым газом. Сценарий был такой: если депутаты объявят Ельцину импичмент, то по громкой связи диктор сообщит им, что съезд распущен, и депутатам следует покинуть помещение. Если они этого не сделают, то в ход пойдёт слезоточивый газ, от которого депутаты сами разбегутся кто куда. Ну а особо ретивых будут силой выводить сотрудники службы безопасности.

Был ли такой план в действительности, или это плод более поздних фантазий Коржакова – неизвестно. Но доподлинно известно, что в кулуарах IX Съезда этот сценарий активно обсуждался, и многие депутаты поверили в то, что он вполне реален.

Возможно, в этом и заключалась тактика ельцинской команды: подобного рода утечками нагнать на депутатов жути и, тем самым, отделить вполне вегетарианское депутатское болото от наиболее удалых и ретивых вождей антиельцинской оппозиции.

Подействовали ли на депутатов ельцинские акции устрашения, или на них произвела впечатление стотысячная толпа москвичей, собравшихся у стен Кремля на пропрезидентский митинг, а может быть они просто решили не рисковать, но импичмент не удался: за него проголосовали 617 депутатов, в то время как для отрешения Ельцина от должности требовалось 689 депутатских голосов (2/3 списочного состава).

Узнав результаты голосования, Ельцин тут же пошел на митинг и произнёс речь о полной победе над жаждущей реванша коммунистической партноменклатурой, окопавшейся среди депутатов. Возбуждённые участники митинга стали требовать от него немедленного разгона съезда и прочих радикальных мер, которые Ельцин им тут же и пообещал.

После провала импичмента из депутатов как будто выпустили воздух. Все радикальные ораторы куда-то подевались, сдулся даже импозантный Бабурин, который старательно строил из себя молодого Ленина.

Сторонники президента попытались перейти в контратаку и поставить на голосование вопрос об отставке Хасбулатова, но и это предложение не было поддержано депутатами.

Более того, ещё совсем недавно они были резкими противниками референдума, а теперь дружно за него проголосовали, назначив его на 25 апреля, то есть фактически согласившись с президентским указом. И даже утвердили четыре вопроса, которые на него выносились:

Доверяете ли Вы президенту Российской Федерации Б.Н.Ельцину?

Одобряете ли Вы социально-экономическую политику, осуществляемую президентом Российской Федерации и правительством Российской Федерации с 1992 года?

Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов президента Российской Федерации?

Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов депутатов Российской Федерации?

Вопросы были составлены депутатами по-иезуитски, мелко и подло. Так, например, первый и третий вопрос были, фактически, об одном и том же. И здравый смысл подсказывал, что уж коль вы, депутаты, решили спросить отдельно о доверии президенту и отдельно о его досрочных выборах, то тогда симметрично спросите и о доверии к себе. Но нет! Этого они делать не стали.

Провокационным и нечестным был и второй вопрос, поскольку депутаты тоже приложили немало усилий к тому, чтобы результаты социально-экономической политики в России были, мягко говоря, не блестящими. Одни художества главы центрального банка Геращенко чего стоили. Но депутаты решили весь негатив спихнуть на Ельцина и правительство. Хотя к тому моменту и премьера (Черномырдина) и всех министров они сами же и утвердили!

Депутатское коварство (а тут всё однозначно указывает на авторство Хасбулатова) стало для публики ещё более выпуклым, когда конституционный суд, в который раз играя на руку депутатам, вдруг решил дать разъяснения по подсчету голосов на этом референдуме.

Итак, по первым двух вопросам для принятия решения достаточно было простого большинства от принявших участие в голосовании. По третьему же и четвёртому вопросам необходимо было большинство от общего числа избирателей в России (то есть независимо от явки), поскольку эти вопросы носили якобы «конституционный характер».

Это была демагогия в чистом виде. Совершенно очевидно: депутаты боялись, что народ выразит им недоверие. Более того, они твёрдо знали, что так оно и будет, поскольку следили за социологическими опросами и не питали иллюзий на свой счет.

Поэтому по вопросу досрочных выборов их самих они задрали планку максимально высоко. Но это означало, что тогда и по вопросу досрочных выборов президента, к их сожалению, нужно было ставить планку на этом же, недостижимом при реальном голосовании, уровне.

Однако им очень хотелось всё-таки получить вотум недоверия именно Ельцину. Поэтому вопрос доверия к нему был вынесен отдельно. И по нему для принятия решения достаточно было большинства от явившихся на участки для голосования.

Второй же вопрос был поставлен на референдум для того, чтобы особо тупые избиратели увидели, кто виноват в их плохой жизни: это президент и правительство! Но никак не депутаты! А увидев это, они должны были «правильно» ответить и на первый, и на второй вопросы.

Разумеется, в команде Ельцина по достоинству оценили депутатские козни, но, так или иначе, вопрос с референдумом был решён, и обеим сторонам не оставалось ничего другого, как начинать к нему готовиться.

И тут оказалось, что у Ельцина нет никаких проблем с «воссозданием отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС». Как только речь зашла о его личном риске потерять власть, Полторанин немедленно получил от него недвусмысленные команды (оказывается – можно!), которые тот быстренько транслировал телевизионным и прочим медийным начальникам, а те, кто по принуждению, а кто из собственных убеждений, развернули мощную пропагандистскую компанию в поддержку Ельцина.

Идея была в том, чтобы любыми, даже самыми примитивными, способами убедить россиян проголосовать «да, да, нет, да». То есть, по замыслу ельцинской команды, на первые два вопроса референдума гражданам следовало ответить «да, доверяем Ельцину» и «да, одобряем его социально-экономическую политику», на третий вопрос нужно было ответить «нет, досрочные выборы президента не нужны», а на четвёртый, напротив, нужно было ответить «да, досрочные выборы депутатов необходимы».

Слоган «да, да, нет, да» несся из телевизоров и радиоприемников, его можно было прочитать на уличных щитах и в рекламе газет и журналов. Все общественно-политические передачи центрального телевидения ведущие заканчивали глубокомысленным выводом, что нужно голосовать именно и только так. Певцы и певицы пели песенки с этим слоганом, юмористы «тонко» его обыгрывали, все знаменитости выступали в поддержку Ельцина и ругали депутатов. На улицах людям раздавали листовки, на которых было написано лишь «да, да, нет, да».

Ближе к дате референдума большинство людей уже даже не очень понимало, в чём суть конфликта, и за что они идут голосовать. Они знали только две вещи: что идти надо, и что голосовать нужно «да, да, нет, да».

Сам Ельцин кокетничал и убеждал публику, что лично он ответит на все четыре вопроса «да» (то есть он утверждал, что ответит «да» и на вопрос о необходимости его собственных перевыборов) и агитировал всех поступить также. Но все понимали, что это просто красивая поза, улыбались ему, понимающе кивали и подмигивали.

Все попытки депутатов организовать какую-либо контригру в подконтрольных им СМИ были просто смехотворны. За исключением нескольких маргинальных газет в Москве, они влияли лишь на малую часть местной прессы, а интернет в те времена был умозрительной экзотикой…

Ельцинская пропагандистская машина просто раздавила их как клопов и показала реальное их положение в информационном пространстве России. Можно было сколько угодно прятаться за статьи и параграфы старой, ещё брежневских времен, конституции, но, когда игра пошла уже по-крупному и всерьёз, оказалось, что депутатам нечего предложить в качестве агитационного оружия. С точки зрения СМИ у них была легкая кавалерия против не танков даже, а атомной бомбы.

К тому же ещё до референдума, в начале апреля, в Ванкувере состоялась встреча Ельцина с новым президентом США Биллом Клинтоном. На ней Клинтон сообщил, что его администрация разработала «план для России», который предусматривал широкомасштабную экономическую помощь для проведения реформ и сразу же выделил 1,6 миллиарда долларов.

Кроме того, на встрече была достигнута договорённость о допуске России на внутренний американский рынок ядерного топлива и ослабление некоторых ограничений для торговли российским оружием на мировом рынке.

На заключительной пресс-конференции Клинтон однозначно выразил поддержку Ельцину и заявил, что ему нет альтернативы. Разумеется, всё это тут же было использовано Ельциным в пропагандистских целях, поскольку тогда большинство россиян вполне понимали необходимость американской помощи и, в целом, важность хороших отношений с Западом для преодоления трудностей при проведении реформ.

25 апреля состоялся референдум. Его результаты были очевидной победой Ельцина.

На первый вопрос о доверии Ельцину положительно ответили 58,7% участвовавших в голосовании россиян.

Поддержали его социально-экономическую политику 53,0%.

Против досрочных выборов президента высказались 50,5% голосовавших.

И за досрочные выборы депутатов проголосовали 67,2% голосовавших.

Явка на референдум составила чуть больше 64%.

Конечно же, сработала (она и не могла не сработать) депутатская казуистика с подсчётом голосов по третьему и четвёртому вопросам. С учетом того, что всего в России на тот момент было около 107 миллионов граждан, имевших избирательные права, для досрочных выборов хоть президента, хоть депутатов «да» должны были ответить почти 78% участвовавших в голосовании. Но это был недостижимый результат и все это прекрасно понимали.

Содержательные итоги были понятны: народ поддерживал президента, менее активно, но в целом поддерживал его социально-экономическую политику, не хотел его досрочных выборов и в значительной мере поддерживал идею досрочных выборов депутатов.

Однако юридические последствия могли бы иметь лишь ответы на третий и четвёртый вопросы – о досрочных выборах президента и депутатов. Да и то только в том случае, если бы по ним в результате референдума были бы приняты юридически значимые решения. Но они приняты не были, и поэтому референдум с формальной точки зрения кончился пшиком: гора родила мышь.

И, хотя все прекрасно понимали, что народ поддержал Ельцина и показал депутатам фигу, тем не менее вынудить депутатов досрочно сложить свои полномочия не было никаких юридических оснований.

Но всё же в администрации президента и правительстве рассчитывали, что депутаты хотя бы временно прикроют свой «фонтан» и дадут Ельцину продолжить те реформы, мандат на которые он получил в результате референдума: ведь ответ на второй вопрос был «да»! К тому же там обоснованно рассчитывали, что теперь можно будет, наконец, собрать конституционное совещание, на котором депутаты совместно с представителями президента будут содержательно работать над проектом новой конституции.

Для этого 29 апреля Ельцин провел в Кремле заседание руководителей субъектов федерации, на котором анонсировал так называемый «президентский» проект конституции, разрабатывавшийся группой во главе с Алексеевым, Собчаком и Шахраем. Этот проект был официально представлен для обсуждения.

Однако противники Ельцина, которые имелись вовсе не только среди депутатов, не собирались успокаиваться. Такие противники, поскольку они не были депутатами, не считали, что им на референдуме было высказано какое-либо недоверие. Одним из самых ярких таких противников был ельцинский выдвиженец, бравый лётчик, герой Советского Союза, генерал и вице-президент Александр Руцкой.

К концу апреля Ельцин, наверное, уже не раз пожалел, что взял его себе в пару вице-президентом, нарушив обещание, данное Бурбулису. Если Руцкой и добавил ему голосов, то немного, а головной боли от него было с избытком.

Руцкой был храбр и безапелляционен. Он то хватался силой раздавить «банду Дудаева», то кидался спасать экономику, причём немедленно и навсегда, то по любому поводу вступал в споры с окружением президента, поскольку, как и известный персонаж, не был согласен «ни с Энгельсом, ни с Каутским».

Уже с самого начала гайдаровских реформ Руцкой стал их безусловным противником. Он с видом знатока рассуждал о том, что гайдаровская команда всё делает неправильно, что они «жизни не видели» и вообще – «мальчики в розовых штанишках». Разумеется, ни Гайдар, ни Чубайс в самолёте не горели и от душманов не отстреливались, но как из этого вытекало, что бравый лётчик лучше них разбирается в экономике, было не вполне понятно.

Но мало этого, оказалось, что Руцкой разбирался не только в экономических реформах и инвестиционном процессе. К весне 1993 года выяснилось, что, кроме этого, он был крупным специалистом в конституционном законодательстве и легко мог рассудить, кто прав, а кто нет в вопросе баланса властей, федеративного устройства и интеграции президентской власти в парламентскую республику.

Его способность «давать советы космического масштаба и космической же глупости» поражала даже видавших виды обитателей кремлёвских коридоров, помнивших ещё «волюнтаризм» Хрущева. Но, поскольку невежество освобождает от рефлексии, у Руцкого никогда не было ни тени сомнений в собственной правоте.

Свой конфликт с Ельциным он начал по-солдатски просто: после того, как он узнал о подписании Беловежских соглашений, он пришёл к Горбачёву и предложил арестовать Ельцина, Кравчука и Шушкевича. В ответ Ельцин практически лишил его подчинённых, переведя всех его сотрудников в подчинение правительства.

Поначалу Ельцин полагал, что Руцкой всюду лез со своими советами потому, что ему просто нечем было заняться. И в конце февраля «бросил» его на сельское хозяйство. Руцкой сначала оскорбился, но после развернул бурную деятельность. Вскоре аппарат его сотрудников вырос ещё больше прежнего и по численности превзошёл министерство сельского хозяйства.

Разумеется, гора родила мышь: результатом его работы стали лишь новые «сверхценные» советы. Они были частью банальные, частью смехотворные, частью просто нереализуемые. Но это было ещё полбеды, настоящая проблема состояла в том, что он требовал их всерьёз обсуждать и, что главное, внедрять, причём – немедленно.

В таком виде Руцкой являлся чистым подарком депутатам. Хасбулатов тут же ухватился за него и начал продавать публике как бунтаря внутри ельцинской команды. Смотрите, говорили в Верховном совете: даже среди сторонников Ельцина есть настоящие патриоты, которые не могут спокойно смотреть, как Ельцин разрушает страну по указке своих западных хозяев.

Окрылённый депутатской поддержкой Руцкой смело кинулся обличать коррупцию в ельцинской команде и правительстве. Депутаты его тут же поддержали. Для них он был тем самым «полезным идиотом», о которых писал ещё Ленин. Ельцину не оставалось ничего другого, как назначить Руцкого главным по борьбе с коррупцией. И тот энергично взялся за дело.

Забегая немного вперед, скажем, что и с этим делом у него получился полный провал: анонсировав 11 чемоданов компромата, он не смог предъявить ничего существенного, кроме вялого материала на вице-премьера Шумейко, которого Ельцин, чтобы не спорить, тут же уволил.

Позже, когда недоумённые журналисты стали допытываться у Руцкого, где же эти пресловутые 11 чемоданов компромата, он объяснил, что его неправильно поняли, что это были не чемоданы, а шкафы. И что этим компроматом были экспертные заключения нанятых Руцким «специалистов», из которых заключений неопровержимо вытекало, что практически каждое решение правительства вело страну к гибели.

А спустя какое-то время он стал говорить, что анонсированный им компромат выкрали у него неизвестные (прозрачно намекая на спецслужбы Ельцина), и поэтому ему нечего предъявить общественности.

Другим заметным представителем оппозиции Ельцину стал Виктор Анпилов, лидер движения «Трудовая Россия». Он тоже не был депутатом, что совсем не мешало ему быть ярким уличным политиком, который собирал многотысячные антиельцинские демонстрации леворадикального толка. После окончания факультета журналистики МГУ Анпилов много лет проработал на Кубе и в Никарагуа и вернулся оттуда полный «славных революционных традиций» в духе Фиделя Кастро и Че Гевары.

Кроме того, всё больше выделялся генерал-полковник Альберт Макашов, бывший командующий Приволжско-Уральским военным округом. В отличие от Анпилова, Макашов не был традиционным коммунистическим ортодоксом. Он олицетворял собой новую генерацию левых политиков, сочетавших в своих речах стандартную левую фразеологию с ярко выраженным национализмом и, конечно же, антисемитизмом. В этом смысле его без всякой натяжки можно было бы назвать национал-социалистом. Хотя сам он, наверное, был бы крайне удивлён такому наименованию. Сам себя он так не идентифицировал. Он был политиком интуитивного склада, и стройной идеологии у него не было. В этом он был человеком такого же типа, что и Руцкой: сочетание небольшого ума и огромной энергии порождало персонажей, которыми руководили скорее расхожие стереотипы и охлократические мифы, чем разум и рациональная программа.

К политическим активистам макашовского плана можно было отнести и таких тогдашних деятелей, как лидер «Союза офицеров» Терехов и глава «Российского национального единства» Баркашов. Такого вот рода люди и представляли собой непарламентскую и уличную оппозицию Ельцину.

Первой их пробой пера стали митинги и демонстрации, проведённые ещё в феврале 1992 года. После того, как 9 февраля они собрали около 50 тысяч взвинченных и распропагандированных людей на Манежной площади, власти Москвы (прежде всего тогдашний мэр Гавриил Попов) испугались агрессивности толпы и, несмотря на то, что в этот же день у стен Белого дома прошёл не менее впечатляющий митинг сторонников Ельцина, запретили Макашову и Анпилову проведение демонстрации с возложением венков у Могилы Неизвестного Солдата 23 февраля.

Однако Макашов с Анпиловым всё равно людей собрали, а ОМОН их жестоко разогнал. Было много некрасивых сцен, когда молодые мордастые омоновцы били дубинками пожилых ветеранов войны и вся эта расправа показывалась по телевидению практически в прямом эфире. Это произвело очень тяжёлое впечатление на людей, однако с тех пор привычка запрещать демонстрации у московских властей стала неискоренимой, несмотря на полную незаконность этих запретов.

В течение всех следующих месяцев непарламентская оппозиция и примкнувший к ним чуть позже лидер «возрождённой» КПРФ Геннадий Зюганов организовывали митинги и демонстрации размахом поменьше. Следующая масштабная акция антиельцинской оппозиции состоялась только 1 мая 1993 года.

Ещё до референдума Анпилов и его компаньоны подали в мэрию заявку на проведение «традиционной первомайской демонстрации трудящихся города Москвы». Они сообщили свой предполагаемый маршрут: от Калужской площади, через Крымский мост, по Садовому кольцу, через Смоленскую площадь и далее по Новому Арбату до Манежной площади, где они предполагали провести митинг.

Нельзя сказать, что этот маршрут был новостью для московских властей. Всю весну, начиная с февраля, коммунисты и великодержавные шовинисты (они себя называли «патриотами») проводили демонстрации по этому маршруту. Правда, они собирали не больше 5–10 тысяч своих сторонников, но и на эту первомайскую демонстрацию вряд ли пришло бы больше 30 тысяч участников (хоть и заявлялось неизменно 100 тысяч).

Однако в этот раз мэрия запретила проведение демонстрации по этому маршруту и ограничила движение колонны Крымским валом. То есть по замыслу московских властей демонстранты должны были собраться на Калужской площади, пройти пару сотен метров, провести митинг перед парком Горького и разойтись. Причём сообщили они об этом Анпилову буквально накануне демонстрации.

Утром, когда люди начали собираться на демонстрацию, они увидели у входа на Крымский мост милицейскую цепь со щитами и дубинками. Это сильно разозлило людей: они не могли понять почему им не разрешают провести первомайскую демонстрацию в центре города, то есть так, как это делалось последние семьдесят лет.

Юрий Лужков, который сменил к этому времени Гавриила Попова в должности мэра Москвы, позже говорил, что запретить проведение первомайской демонстрации в 1993 году по традиционному маршруту с митингом на Манежной площади ему приказал сам Ельцин.

Зюганов тоже придерживается этой версии и рассказывает, что это силовики убедили Ельцина запретить демонстрантам пройти к Манежной площади и вообще в центр города, поскольку у них, силовиков, была якобы достоверная информация, что организаторы демонстрации попытаются предпринять штурм Кремля.

Так ли это – точно неизвестно. Организаторы демонстрации, конечно же, отрицают такие свои намерения и говорят об исключительно мирном её характере. Скорее всего, так оно и было, в милицейских протоколах, в качестве доказательства того, что демонстранты заранее готовились к насильственным действиям, описываются только «древки флагов, оканчивающиеся металлическими наконечниками». То есть очевидно, что никаких действительно серьёзных доказательств агрессивности намерений демонстрантов у властей не было. Иначе бы они не приводили таких нелепых аргументов, а предъявили бы что-то более убедительное.

В общей сложности на демонстрацию действительно собралось не больше 30 тысяч человек. При этом лишь около двух тысяч из них были молодыми крепкими мужчинами. Это были члены «Союза офицеров» и других подобных организаций, которые, впрочем, поначалу никак не выделялись и вели себя сравнительно мирно.

Разумеется, они несли плакаты «Банду Ельцина под суд» и «Мы русские – с нами Бог!» и скандировали лозунги «против капитализма» и «грабежа простых людей». Но это само по себе не было криминалом. В сущности, где, в какой стране мира, первомайская демонстрация обходится без подобного рода лозунгов? На то и 1 мая, чтобы левые всех стран проводили демонстрации «солидарности трудящихся» …

Увидев цепи ОМОНа на Крымском мосту, организаторы демонстрации приняли решение пойти не в центр, а, напротив, из центра города: по Ленинскому проспекту на Воробьёвы горы, и там, у университета, провести митинг. Они утверждают, что приняли это решение именно для того, чтобы показать отсутствие планов штурмовать Кремль.

Но на подходе к площади Гагарина их опять встретили цепи ОМОНа. Не пускали их и на Воробьёвы горы. Строго говоря, их не пускали никуда. Фактически первомайская демонстрация была запрещена: поскольку её обложили ОМОНом со всех сторон, она должна была закончиться не начавшись. Такое с первомайской демонстрацией в Москве случалось последний раз, наверное, только при царском режиме.

И тогда народ совершенно взбесился. Демонстранты стали звать молодых и крепких мужчин выдвинутся вперед, и эти мужчины не заставили себя ждать, а когда колонна демонстрантов подошла вплотную к омоновским щитам, в её авангарде уже шли сплошь здоровенные мужики, прошедшие Афганистан и Приднестровье, повоевавшие в Югославии и Абхазии, тёртые жизнью и злые.

Они практически сразу кинулись на ОМОН и прорвали цепь. Омоновцев били жестоко и беспощадно. У них отбирали шиты и дубинки, бронежилеты и каски. Их били палками и ногами, кидали в них камни, причём метили прямо в голову.

По мостовой потекла кровь. Одного омоновца задавили насмерть (сержант Толокнеев скончался от ран через четыре дня). Очень многих покалечили, разбили головы, переломали руки и ноги. Разграбив гаражи во дворах близлежащих домов, тереховцы, используя украденный бензин, подожгли милицейские грузовики. Захватив другие грузовики, они начали использовать их в качестве тарана против милиции.

Но вскоре к ОМОНу пришло подкрепление, и разъярённые милиционеры кинулись на демонстрантов. Началась настоящая мясорубка. По мере того, как на помощь омоновцам приходили всё новые и новые отряды милиции и внутренних войск, их преимущество перед демонстрантами становилось всё очевиднее. Наконец, демонстранты побежали. Омоновцы их преследовали и, загнав в Нескучный сад, начали избивать.

Одному из организаторов демонстрации, Илье Константинову (лидеру «Фронта национального спасения») удалось вступить в переговоры с милицией и договориться об окончании насилия с обеих сторон. После этого, не дойдя до площади Гагарина полсотни метров, демонстранты, скомкав начавшийся было митинг, потихоньку разошлись по домам.

Но наиболее активные из них ещё долго маленькими группами пробирались к Белому дому, где провели стихийный митинг, на котором констатировали начало в России гражданской войны и пообещали 9 мая устроить в Москве революцию.

Всё это время Ельцин блистательно отсутствовал в Москве. Филатов виновато оправдывался перед журналистами и утверждал, что Ельцин был в курсе происходившего. Но неофициально было известно, что тот «праздновал» победу на референдуме. Именно в таком, «праздничном», виде он, будто бы, и сообщил Лужкову о запрете первомайской демонстрации.

Ельцин появился перед публикой лишь 4 мая, был свеж, бодр и излучал спокойствие. По поводу событий в Москве 1 мая он сказал, что видел видеозапись, и в тот же день опубликовал совместно с Черномырдиным обращение к гражданам России, в котором говорил о недопустимости использования силы в политической борьбе, а всю вину за произошедшее на Калужской заставе возложил на депутатов и коммуно-патриотов. Он также выразил соболезнование семье погибшего сержанта и полностью одобрил действия милиции и московских властей.

Анпилов и компания метали громы и молнии. Он грозили Ельцину всенародным восстанием и обещали 9 мая привести к стенам Кремля миллион человек. Несмотря на грозные обещания, они, тем не менее, подали в мэрию заявку на проведение 9 мая демонстрации и митинга по тому же маршруту, что и 1 мая. Они также сообщили, что предполагают возложить цветы к Могиле Неизвестного Солдата.

Мэрия, тоже, видимо, решив не обострять ситуацию, заявку им согласовала. В результате ничего похожего на революцию не случилось: демонстрантов снова было около 30 тысяч, они мирно прошли по заявленному маршруту, возложили цветы, куда хотели, и даже самочинно провели митинг прямо на Красной площади. Никакого ОМОНа нигде видно не было, драться было не с кем, никто на них не обращал внимания, и к середине дня они разошлись совершенно довольные собой.

Трагедия на Калужской заставе произвела на людей тяжёлое впечатление и в определённом смысле девальвировала эффект моральной победы Ельцина на референдуме. Люди не могли понять, почему коммунисты, про зверства которых демократы рассказывали ужасы, все последние годы давали демократам спокойно проводить свои митинги где угодно, включая и ту самую Манежную площадь, а когда власть перешла к демократам, коммунистам вдруг оказалось нельзя выйти на обычную первомайскую демонстрацию. Все объяснения властей воспринимались как отговорки и оставляли неприятный осадок.

После майских праздников наступило некоторое затишье, хотя Хасбулатов со своими коллегами кинулись, конечно, использовать выпавшие им козыри, чтобы хоть как-то отыграть поражение на референдуме. Времени у них было немного: на 5 июня Ельцин назначил первое заседание конституционного совещания.

Нужно сказать, что, вероятно, в отношениях Ельцина и силовиков за весенние месяцы что-то всё-таки произошло, и слухи о возможном разгоне IX Съезда народных депутатов имели под собой основания, поскольку, начиная уже с конца марта, Ельцин всё чаще начал прибегать к силовой риторике во взаимоотношениях с оппонентами.

Скорее всего, Коржаков и стоявшие за ним силовики говорили Ельцину, что-то в том духе, что «вечно Вы всё усложняете», «сколько можно с ними нянчиться», «нужно с ними чуть пожёстче», «вы можете на нас опереться» и «мы не подведём». И самое, наверное, больное для Ельцина: «царь ты или не царь?»

Во всяком случае очевидно, что эффект от одних только слухов (!) о возможном разгоне съезда был впечатляющим: мало того, что депутаты не набрали голосов за импичмент, хотя поначалу он и казался им неизбежным, они ещё и покорно согласились на референдум в указанные Ельциным сроки, хотя этот вопрос тоже казался нерешаемым.

Это не могло не произвести на Ельцина впечатления: простота решения и его эффективность выгодно отличали этот подход от унизительных и утомительных уговоров и разменов, которые он до сих пор использовал в бесконечных и бесплодных дискуссиях с депутатами.

Результаты референдума ещё больше вдохновили его на жёсткий подход в общении с оппозицией: народ выразил мне доверие, что мне ещё нужно? У меня есть мандат на реформы, и я не могу его потерять! Сколько можно нянчиться с этими людьми? Ведь очевидно, что они тянут нас назад, туда, откуда страна только что с таким трудом вырвалась. История мне не простит, если я им проиграю. Царь я или не царь?

Ельцин был решительно настроен форсировать принятие новой конституции, а для этого «продавить» на конституционном совещании свой «президентский» проект, анонсированный им 29 апреля.

О том, что в недрах президентской администрации разрабатывался какой-то свой проект конституции, стало известно примерно за месяц до этого. Ельцинские чиновники даже не особенно скрывали этот факт. Известно было, что некоторое время назад Ельцин сформировал группу специалистов. Что возглавляет эту группу известный свердловский юрист Сергей Алексеев. Что важную роль там играют Собчак и Шахрай, и что Ельцин уделяет работе над этим проектом много внимания.

А когда в начале мая «президентский» проект конституции был, наконец, опубликован, то все были немало удивлены: он имел явный перекос в пользу президентской власти, то есть страдал всеми недостатками действовавшей (с «полновластием советов») конституции, только с обратным знаком.

Но основная проблема состояла в том, что задолго до этого, ещё в 1990 году, Съезд народных депутатов уже сформировал конституционную комиссию. Причём по инициативе самого Ельцина, в бытность его председателем Верховного совета РСФСР, и с ним же во главе. В эту комиссию входили и Хасбулатов, и Шахрай, и многие другие депутаты. Ответственным секретарём этой комиссии был назначен депутат Олег Румянцев, и комиссия эта с тех пор так и называлась – «комиссия Румянцева».

Эта комиссия довольно далеко продвинулась в подготовке проекта новой конституции и даже публиковала некоторые её варианты. В работе этой комиссии принимали участие и представители ельцинской администрации, в неё входили вполне лояльные Ельцину депутаты-демократы, и считалось, что проект новой конституции разрабатывался не только Верховным советом, но что это был совместный проект с администрацией президента.

Во всяком случае, до последнего времени никто из ельцинского окружения, включая и его самого, не высказывал каких-либо серьёзных замечаний к работе этой комиссии, и единственной претензией, которая звучала с президентской стороны, была такая: давайте скорее уже её принимать, и страна начнёт жить, наконец, по нормальной конституции, а не по перелицованной и латаной-перелатанной брежневской галиматье.

Каково же было удивление публики, когда оказалось, что на конституционное совещание будет вынесен не тот проект, который вот уже три года разрабатывался комиссией Румянцева, а наспех написанный проект Алексеева-Шахрая-Собчака.

Весь май администрация Ельцина готовилась к конституционному совещанию. На этот раз Ельцин решил, наконец, взять реванш (не всё ж ему было проигрывать бюрократические битвы) и преподать Хасбулатову и депутатам впечатляющий урок высшего аппаратного мастерства.

Его посланцы выехали в регионы и лично занимались отбором делегатов от субъектов федерации. Параллельно велась работа и с самими главами регионов. Тщательно подбирались также делегаты от федеральных органов власти, местного самоуправления, общественных и религиозных организаций, от юридических сообществ и так далее.

И только когда состав конституционного совещания был неформально одобрен в администрации президента, буквально накануне его открытия, 2 июня, Ельцин подписал указ «О порядке работы Конституционного совещания», в котором, помимо прочего, и описал, из кого оно должно было состоять.

Он фактически поставил депутатов Верховного совета перед фактом: они никак не могли повлиять на состав участников конституционного совещания и должны были 5 мая прийти в зал, который на 2/3 состоял из скрупулёзно подобранных Ельциным клакеров.

Нужно отдать должное Хасбулатову и его коллегам: они пришли на заседание конституционного совещания. Разумеется, ничего хорошего из этой затеи не вышло: Хасбулатову выступить не дали, захлопав и согнав с трибуны, а требовавшего слова депутата Слободкина охрана Ельцина, схватив за руки и за ноги, просто вынесла из зала заседаний. Хасбулатов со своим окружением покинули зал заседаний, назвав происходившее «балаганом».

Такое начало конституционного совещания не сулило ничего хорошего. Однако часть депутатов решила испить эту чашу до дна и продолжить своё участие в работе совещания. Они уже вполне поняли, куда дул ветер, и предпочли бойкоту попытку хоть как-то повлиять на итоговый текст, который, несомненно, будет здесь принят.

Это было для них тяжёлым испытанием. Особенно глумился над этими несчастными мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак. Он, видимо, со своей провинциальной харизмой решил, что хамство – это лучший аргумент в юридических дискуссиях, и, например, на одном из заседаний секции, которую он вёл, просто выгнал из зала секретаря конституционной комиссии Верховного совета Олега Румянцева.

К 12 июля всё было кончено: конституционное совещание приняло президентский проект конституции. Но то, каким образом удалось этого добиться, лишало этот текст минимальных шансов пройти Верховный совет, а потом – Съезд народных депутатов. А без принятия съездом его нельзя было выносить на общенародный референдум, поскольку именно такая процедура была прописана в действовавшей конституции.

Зачем Ельцин выбрал такой способ «продавливания» своего проекта конституции и был ли у него другой вариант – теперь уже не так важно. Случилось то, что случилось. Вряд ли Ельцин уже в мае понимал, что разгон Съезда народных депутатов неизбежен. Иначе бы он разогнал его сразу после апрельского референдума, когда моральная победа на нём хоть отчасти давала ему такое право.

Скорее всего, он не хотел обострения и, вместо разгона, предпринял ещё одну попытку достижения компромисса с депутатами на конституционном совещании. Но его окружение так «хорошо» к нему подготовилось, и так «блестяще» его провело, что всякие шансы на достижение договорённостей были уничтожены самим способом его организации и проведения.

Слов нет: он преподал депутатам впечатляющий урок агрессивного администрирования. Он наглядно доказал им, что все их дилетантские упражнения – ничто по сравнению с его мастерством старого опытного бюрократа.

К слову сказать (это здесь будет очень кстати), Ельцин, постоянно обвиняя Верховный совет в том, что в его аппарате окопались бывшие работники аппарата ЦК, скромно умалчивал, что большинство из них (лучшие и самые опытные) прекрасно обустроились в аппарате его администрации и его правительства.

Так или иначе, урок был дан. Цель была достигнута: конституционное совещание приняло ельцинский вариант конституции. Но что с этим делать дальше – было совершенно непонятно.

Можно долго анализировать различия «ельцинского» и «румянцевского» вариантов конституции. Но, вопреки распространённому мнению, «румянцевский» вариант отнюдь не был очередной редакцией старой конституции со всевластием советов. В нём были независимо друг от друга избираемые парламент и президент, и в нём было правительство, членов которого президент должен был утверждать в парламенте.

«Ельцинский» же вариант предусматривал утверждение в парламенте только премьер-министра. И, к тому же, у президента появлялось право, при отказе парламента от утверждения предложенной им кандидатуры премьер-министра, этот парламент распускать. Что ставило депутатов перед неприятным выбором при таком голосовании. Помимо этого, в «ельцинском» варианте конституции процедура импичмента была настолько усложнена по сравнению с «румянцевской», что фактически становилась нереализуемой.

Даже самый беглый анализ этих двух вариантов показывает, что «румянцевский» вариант повторял в основном положения американской конституции, в то время как «ельцинский» по концентрации власти в руках президента напоминал скорее политическое устройство Российской империи после известного манифеста 1905 года, разве что без монархии.

Как мы знаем, в 1917 году дискуссия между монархистами и кадетами велась по поводу ответственного перед парламентом правительства. То есть кадеты хотели, чтобы парламент (Государственная Дума) имел существенные полномочия при назначении и смещении членов правительства. А монархисты настаивали на том, что правительство должно было быть ответственно только перед царём.

Характерно, что тогда вся прогрессивная общественность стояла на позициях кадетов и требовала правительства, ответственного перед парламентом. От чего царь отказывался, и что провоцировало бесконечные правительственные кризисы.

Прошло 90 лет, и Россия опять оказалась на этом же витке исторической спирали. И летом 1993 года (как если бы не было всех этих чудовищных десятилетий) снова перед страной встал вопрос об ответственном перед парламентом правительстве. С той только разницей, что теперь прогрессивная общественность была горой за президента-самодержца, наделённого всей полнотой власти. Короче, «…сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам…»

Всякий, кто хотел ограничения президентской власти, был заклеймён как депутатский лазутчик, который стремился ввергнуть нацию в хаос парламентской болтовни и лоббизма и остановить едва начавшиеся реформы. Более того, всякое оппонирование «ельцинскому» варианту конституции расценивалось как призыв к реставрации коммунистических порядков, что, конечно же, никак логически не вытекало одно из другого.

Почему ситуация сложилась столь парадоксально и даже слегка абсурдно – это предмет специального исследования историков и политологов. Мы же лишь констатируем такое положение вещей и можем только предположить, что свою роль сыграли многие факторы. Среди них были и вполне объективные. Например, то обстоятельство, что депутаты действительно выступали против реформ, которые большинство людей считало хоть и тяжёлыми, но необходимыми, а Ельцин, напротив, эти реформы поддерживал.

В самом деле, реформы шли тяжело и, возможно, не оптимально. Но тем не менее, в тот период люди видели, что Ельцин действительно хотел их продолжать. Люди понимали их важность и неизбежность. В этом отношении общество в целом было более продвинутым и намного больше готовым к принятию всех издержек реформирования, чем избранные им в совершенно других условиях депутаты.

Это фатальное неприятие большинством депутатов ельцинских реформ проецировалось обществом на любые депутатские инициативы. И даже в тех случаях, когда позиция Верховного совета была, как минимум, заслуживавшей внимания, она отвергалась на том простом основании, что исходила от постылых и надоевших всем до чертиков депутатов. То есть от людей, которые априори были неправы по отношению Ельцину.

И сам Ельцин был так одержим (объективно – вполне справедливо) необходимостью продолжить реформы, что искренне считал концентрацию власти в своих руках вполне разумным и позитивным шагом. В себе он, разумеется, не сомневался и был уверен, что лишней власти не бывает. Во всяком случае он был убеждён, что сумеет ею разумно распорядиться и не станет ею злоупотреблять в своих собственных, корыстных интересах.

Вся текущая расстановка сил затмила фундаментальные институциональные диспропорции «ельцинской» конституции. И даже породила доморощенных идеологов (вроде Анатолия Собчака), которые агрессивно проповедовали необходимость усиления исполнительной власти и ослабления представительных органов в период радикальных реформ.

Слов нет, примеры Ататюрка, Пиночета или Ли Куан Ю показывают, что авторитарная модернизация может демонстрировать блестящие экономические результаты. Но любой разумный авторитаризм всегда осознаёт себя лишь как временную и вынужденную меру. И только в воображении коллективного «профессора Собчака» чрезвычайщина должна была быть институализирована конституционно.

Напомним, что изначально даже сам Ельцин на этом не настаивал. Он готов был довольствоваться лишь дополнительными полномочиями, которыми его наделил V Съезд народных депутатов 1 ноября 1991 года, и которые нужно было каждый раз (при необходимости) продлевать на Съезде.

Так или иначе, ельцинское окружение услужливо продавило через конституционное совещание конституцию с чрезвычайными президентскими полномочиями и начало активно подталкивать Ельцина к эскалации конфликта с Верховным советом. Нельзя сказать, что Ельцин был сильно против: он и сам хотел избавиться от назойливой и часто несправедливой депутатской критики, от бесконечного противодействия реформам.

Депутаты же, в свою очередь, так были уверены в незыблемости своего формального властного превосходства над Ельциным, что и не заметили, как эта их власть потеряла поддержку большинства народа и, следовательно, перестала что-то реально весить на неумолимых весах истории.

Правительство также, как и администрация, поддерживало Ельцина в этом вопросе, поскольку сначала Гайдар, а потом и Черномырдин столько натерпелись от депутатов оскорблений, упрёков и мелких подстав, что с энтузиазмом предпочли бы вполне предсказуемую и понятную власть Ельцина депутатскому коварству и крючкотворству.

После окончания конституционного совещания в отношениях президента и депутатов повисла пауза: никто не знал, что делать дальше. Обе стороны затаились и ждали, кто сделает первый ход. Воцарившаяся тишина не сулила ничего хорошего. Всем было ясно, что ни одна из сторон не готова на компромисс, а значит кто-то должен был быть повержен окончательно и бесповоротно.

В условиях этого временного затишья стала заметнее роль премьера Виктора Черномырдина. Он поддержал усилия Геращенко (начатые еще Гайдаром и Матюхиным) по созданию собственной российской валюты – российского рубля. Актуальность этой программы уже давно не вызывала сомнений у специалистов, но её реализация натыкалась на глухое сопротивление руководства бывших союзных республик, которые не хотели лишаться возможности закупать в России некоторые группы товаров (например, энергоносители) по внутрироссийским ценам, используя напечатанные их республиканскими центробанками рубли.

Ельцину же они рассказывали красивые истории про единую валюту под патронажем России, и Ельцин хотел верить, что так оно и есть, что Россия сможет сохранить единую рублевую зону и быть в ней безусловным лидером. Но чем дальше, тем яснее становилось, что это были не более, чем его наивные имперские фантазии, поскольку практически все республики уже начали вводить в оборот собственную валюту, а право печатать рубли они использовали лишь для неравноправной торговли с Россией, всё больше раскручивая спираль теперь уже только российской инфляции.

Черномырдин сумел убедить Ельцина не противится этой реформе, поскольку сам он не питал никаких иллюзий по поводу сохранения пресловутого «единого экономического пространства» и понимал, что в настоящий момент создание такого «пространства» России не по карману и даже вредно.

Наконец, в июле 1993 года Центробанк объявил денежную реформу, суть которой заключалась в переходе на собственный суверенный российский рубль, право на эмиссию которого было только у Центробанка России. Это был совместный проект Черномырдина и Геращенко, и нужно отдать им должное: в завершающей стадии они реализовали его достаточно быстро и эффективно.

Однако, реформа эта имела ещё и конфискационный характер: вначале Геращенко заявил, что обменять можно было только 35 000 рублей (около 35 долларов по тогдашнему курсу) на человека в течение всего лишь месяца (а дело, стоит заметить, происходило летом, во время отпусков), остальные рублёвые накопления замораживались бы на депозитах на шесть месяцев.

Это привело к тому, что цены моментально подпрыгнули, а в городах выстроились полузабытые уже очереди не только к обменным пунктам, но и к прилавкам магазинов. С трудом верится, что центробанк и правительство делали эту реформу самовольно, без согласования с президентом. Однако, когда реформа вызвала возмущение, Ельцин не отказал себе в удовольствии продемонстрировать свою заботу о народе и вмешался.

Опровергая своих же протеже, Геращенко и Черномырдина, он уже через два дня повысил сумму обмена до 100 000 рублей, а позже продлил сроки обмена до конца года, чем несколько снизил напряжение. Реальной пользы, правда, от этого было немного: успеть обменять наличные накопления было трудно, и большая их часть сгорела.

Справедливости ради нужно сказать, что эта реформа практически не осталась в народной памяти, поскольку после конфискационной “павловской” реформы 1991 года люди ещё не успели накопить серьезных сбережений. К тому же, наученные горьким опытом инфляции 1992 и первой половины 1993 годов, они стали хранить свои скудные сбережения в основном в долларах, которые, естественно, менять было не нужно. Именно эту реформу точно и лаконично описал Черномырдин (в свойственной ему уникальной манере): «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Но особенно ярко Черномырдин проявил себя во время переговоров с Украиной в Массандре 3 сентября.

Эти переговоры готовились долго. До этого момента предпринималось множество попыток решить накопившиеся во взаимоотношениях между Украиной и Россией проблемы, главными из которых были две: ядерное оружие, которое Украина должна была передать России, и Черноморский флот, который стороны никак не могли поделить.

Если проблема передачи ядерного оружия была уже к тому моменту принципиально решена, и оставались лишь технические детали, то вопрос о Черноморском флоте не был решён никак. Стороны давно безрезультатно дискутировали в поисках его решения. Достаточно сказать, что по этому поводу только Ельцин встречался с тогдашним президентом Украины Леонидом Кравчуком по меньшей мере четырежды: 30 апреля 1992 года в Одессе, 23 июня 1992 года в Дагомысе, 3 августа 1992 года в Ялте и 17 июня 1993 года в Москве. Причём всякий раз подписывалось какое-то «окончательное» решение, которое (как очень скоро становилось понятным) оказывалось отнюдь не окончательным…

Вот и в этот раз Ельцин и Кравчук приехали в Массандру вместе со своими премьерами Черномырдиным и Кучмой, министрами обороны Грачевым и Морозовым и большим количеством генералов и адмиралов. Но Массандра отличалась от других мест наличием знаменитых винных погребов. Разумеется, Ельцин и Кравчук уединились для изучения этой местной достопримечательности. Да так, что их больше и не видели…

Автоматически их места за столом переговоров заняли Черномырдин и Кучма. Украинская сторона, на правах хозяев саммита, предложила следующую повестку переговоров: сначала вопросы Черноморского флота, потом ядерное разоружение Украины и в конце – обсуждение накопившихся долгов за газ, поставлявшийся из России в Украину. Черномырдин категорически не согласился с этой повесткой и настоял на том, чтобы последний вопрос обсудили первым.

По воспоминаниям члена украинской делегации вице-адмирала Владимира Бескоровайного «такой порядок рассмотрения вопросов оказался для Украины абсолютно неприемлемым потому, что убедительной позиции у руководства Украины по оплате долгов за газ просто не было, как и денег. Поэтому всё дальнейшее выглядело как ультиматум – «разорвав на куски» украинскую сторону за газовые долги, о которых большинство делегации ничего не знало, у россиян «как бы случайно» возникает идея рассчитаться за газовые долги флотом».

Так в отсутствие Ельцина, его премьер-министр за один день решил вопрос, который сам Ельцин в изнурительных переговорах не мог решить полтора года. Само решение было простым и незамысловатым: весь Черноморский флот и вся береговая инфраструктура для его обслуживания становились российскими в счёт погашения долгов за газ.

Однако позже украинская сторона начала отходить от достигнутых в Массандре договорённостей, и часть береговой инфраструктуры была сдана России лишь в аренду, а из части военных кораблей и судов обеспечения (15%) и военной авиации (40%) был сформирован Черноморский флот Украины. Но, тем не менее, именно в Массандре была заложена легальная основа пребывания Черноморского флота России в Крыму, которой основы до этого не существовало. Российский Черноморский флот был создан на базе Черноморского флота СССР и включил в себя почти всю его боевую мощь.

Вернувшись в Москву, Ельцин, разумеется, объявил о достигнутых по поводу Черноморского флота договорённостях как о своей несомненной победе и никак не упомянул о её настоящем творце. Но те, кто был в курсе дела, высоко оценили способности Черномырдина вести переговоры и, наконец, увидели в нём по-настоящему масштабного политика.

Сам Черномырдин к тому моменту уже набрал серьёзный политический вес. Он наладил хорошие рабочие отношения с остатками гайдаровской команды (с Шохиным, Чубайсом и другими) и продолжал, несмотря на все политические перипетии, в целом ту же линию реформ, что и его предшественник. Достаточно сказать, что при нём продолжалась реализация программы приватизации, и очередь дошла уже до металлургических гигантов и нефтедобывающих компаний.

Помимо этого, он пользовался колоссальным авторитетом в директорской среде и, поэтому, мог рассчитывать на поддержку большого числа депутатов не только из числа так называемых «демократов», но и регионалов, промышленников и, отчасти, даже коммунистов.

Это обстоятельство не осталось незамеченным. Ещё в апреле Ельцин назначил первым замом к Черномырдину своего нового любимца – Олега Сосковца. Сосковец был ярким представителем «директорской партии» и буквально за два-три года сделал стремительную карьеру от директора Карагандинского металлургического комбината в Казахстане до первого вице-премьера правительства России.

Ему покровительствовал Коржаков, и как раз в апреле, когда акции силовиков пошли вверх, он пролоббировал назначение Сосковца на эту должность. Новому вице-премьеру, буквально за несколько месяцев до его назначения, срочно выдали российский паспорт, и он стал неофициальным «наследником» или, как теперь модно говорить, «преемником» президента.

Позже у Ельцина их будет множество, но этот был первым и самым фактурным: импозантный, высокий, атлетического склада 44-летний мужчина с красивой сединой в чёрных волосах, с низким, раскатистым баритоном и властными манерами. Такой персонаж не мог не очаровать Ельцина, тем более что Сосковец обладал удивительной способностью пить не пьянея. В этом смысле он был хорошим дополнением дуэту Ельцин – Коржаков, с появлением Сосковца паззл сложился, и формирование классической русской троицы было завершено.

Новый первый вице-премьер имел репутацию блестящего кризисного менеджера, хотя за все три года пребывания в этой должности не разрешил ни одного кризиса. Специально под него в правительстве создали комиссию по оперативным вопросам (КОВ), на которой рассматривали все текущие проблемы.

Только слепой не заметил бы, что по набору полномочий и по характеру рассматриваемых вопросов КОВ дублировала правительство, и, следовательно, Сосковец являлся фактическим дублёром Черномырдина, готовым в любой момент перехватить власть.

Но тот, кто хоть раз бывал на заседаниях КОВ, мог заметить, что, хотя там и обсуждались самые острые и животрепещущие вопросы повседневной жизни страны, никаких серьёзных решений не принималось. Это был просто клуб, куда приходили директора заводов и руководители регионов, чтобы пожаловаться на тяжёлую жизнь и получить устную поддержку от влиятельного чиновника. Всё, чем заканчивалось обсуждение практически любого вопроса, было протокольными поручениями «обратиться в правительство с просьбой» или «рекомендовать Минфину» и так далее.

При этом Сосковец оппонировал всем реформаторским усилиям другого черномырдинского заместителя – Чубайса. И, если Чубайс выступал за демонополизацию и разделение на части крупных государственных промышленных конгломератов при их приватизации, то Сосковец, разумеется, был против.

Он выдвинул идею создания в России финансово-промышленных групп (ФПГ), и очень скоро все директора крупных заводов стали сторонниками этой идеи. Однако Сосковец сам толком не мог никому объяснить, в чём состоит суть его идеи, и что вообще такое – ФПГ. Он пускался в довольно отвлечённые рассуждения о южнокорейских чеболях, немецких концернах или американских холдингах, но применительно к российским реалиям никак не мог сформулировать чего же он в действительности хотел.

Однако Ельцин, создав противовес Черномырдину, не очень интересовался эффективностью своего протеже. А Черномырдин, как старый опытный бюрократ, не стал обострять отношения и попросту игнорировал новации своего конкурента, благо и сам Сосковец не очень стремился к реализации своих идей, поскольку не до конца понимал, в чём же они состоят. Очень быстро вся деятельность Сосковца вылилась в мелкое лоббирование коммерческих интересов отдельных финансовых групп, что, конечно, выглядело довольно сомнительно с точки зрения этики госслужащего, но каких-либо макроэкономических последствий не имело, а поэтому все с этим смирились: а чем ему ещё заняться, если его назначили, но что делать – не сказали, а сам он не знал…

По всей видимости, Ельцин понимал, что впереди у него маячит открытый и серьёзный конфликт со съездом и Верховным советом. Причём конфликт чреватый гражданской войной. И он должен был обезопасить себя внутри исполнительной власти, чтобы не последовало удара в спину.

В этих условиях премьер, которого он назначил под давлением депутатов, неформально контролировавший неисчерпаемые по тогдашним меркам финансовые возможности созданного им «Газпрома» и при этом накопивший за последние полгода самостоятельную политическую базу (причём как слева, так и справа), не мог не вызывать у президента опасений.

Именно поэтому он и приставил к нему Сосковца. То есть человека без собственной политической базы, полностью от него зависящего назначенца, фактически – иностранца. И, хотя Сосковец попытался стать лидером некоей партии «машиностроителей и металлургов», в противостоянии с нефтяниками и газовиками, толку от этого было мало, поскольку финансово первые практически полностью зависели от вторых.

Но, вернувшись из Крыма, Ельцин, впечатлённый успехами Черномырдина, видимо, решил, что страховка в виде Сосковца недостаточна, и сделал новый неожиданный ход: 16 сентября он объявил, что возвращает в правительство Егора Гайдара, и 18 сентября подписал указ о его назначении таким же первым вице-премьером, как и Сосковец.

Возвращение Гайдара в правительство преследовало много целей, но эта была одной из важнейших. Кроме этого, Ельцин хотел показать депутатам, что, если они отказывались от договорённостей декабря 1992 года, то и Ельцин теперь считал себя свободным от них. Ельцин хорошо понимал, что к осени 1993 года Гайдар стал своеобразным символом реформ, и решил таким образом ещё раз подчеркнуть свою им приверженность.

Если Сосковец, по замыслу Ельцина, являлся своеобразной страховкой против Черномырдина со стороны директорского корпуса и (через ВПК и Коржакова) силовиков, то Гайдар должен был уравновешивать премьера со стороны демократически настроенной части общества, которая выступала за продолжение рыночных реформ.

Предпринял Ельцин и попытку заручиться поддержкой руководителей российских регионов. Тогда же, 18 сентября, он собрал в Москве совещание глав исполнительных и законодательных органов субъектов федерации и провозгласил его Советом Федерации – неким альтернативным парламентом, точнее прообразом верхней его палаты.

Но этот ход ему не удался: участники совещания отказались признавать себя полномочным органом до тех пор, пока его легитимность не подтвердит Верховный совет. Но и никаких демаршей против президента собравшиеся лидеры регионов не предприняли. Понимая, что грядет какая-то развязка, большинство из них предпочли занять нейтральную позицию и перейти в зрительный зал. Что, впрочем, тоже, видимо, устраивало Ельцина.

Всё это говорит о том, что Ельцин очень серьёзно и методично готовился к противостоянию и не предпринимал никаких резких шагов до тех пор, пока не убедился в лояльности всех, от кого мог зависеть успех в этой его борьбе.

Нам ничего неизвестно о том, какие переговоры вёл Ельцин с силовиками, но можно не сомневаться, что такие переговоры велись и, видимо, совсем не всё там шло гладко, раз это заняло столько времени. Ведь Ельцин не мог не понимать, что тактическое преимущество, которое он получил по результатам референдума, стремительно таяло. И, тем не менее, он не торопился и тщательно планировал открытую фазу конфликта. Он не хотел рисковать и старался подготовиться как можно лучше. В этот раз ему нельзя было проиграть: на кон была поставлена вся его судьба.

Видимо, назначение Гайдара было завершающим штрихом, этакой вишенкой на торте, в той конструкции, которую выстраивал Ельцин. Потому что практически сразу после этого назначения, 21 сентября (в православный праздник Рождества Богородицы), он издал знаменитый указ №1400. Жребий был брошен, и Ельцин, как когда-то Юлий Цезарь, объявил войну своему российскому «сенату». Рубикон был перейдён, и обратной дороги не было. Впереди его ждала либо полная и безоговорочная победа, либо сокрушительное поражение.

Сам указ был прост и понятен: Ельцин прекращал полномочия Съезда народных депутатов и Верховного совета, ограничивал действие конституции и назначал на 12 декабря референдум по новой конституции и, одновременно, выборы в новый парламент, который он назвал Федеральным Собранием, состоявшим из нижней палаты (Государственной Думы) и верхней палаты (Совета Федерации).

Нет нужды говорить, что это была абсолютная правовая дичь. Даже если исходить из преамбулы и признать высшую силу апрельского референдума (на который ссылается Ельцин как на основание для этого указа), то и в этом случае результаты референдума никак не указывали на то, что народ хотел бы ограничить действие конституции. Или что он хотел бы иметь двухпалатный парламент.

Напомним: референдум лишь поддержал Ельцина и высказался за продолжение его реформ, кроме того, большинство участников референдума высказалось за досрочные выборы депутатов и против досрочных выборов президента.

То есть роспуск Съезда народных депутатов и Верховного совета ещё хотя бы как-то вытекал из результатов референдума (пусть не формально-юридически, но содержательно), но это и всё. Больше из него не вытекало ничего: ни референдума по новой конституции, ни голосования за депутатов Федерального Собрания. Тем более что само Федеральное Собрание появилось, как чёртик из табакерки, из положения, являвшегося приложением к этому самому указу №1400.

То есть народу было предложено выбрать депутатов в какое-то неведомое Федеральное Собрание и одновременно – проголосовать за или против проекта конституции, в которой этот орган только и появлялся как правовая реальность.

Таким образом, можно смело сказать, что негативный результат референдума по новой конституции Ельциным даже не предусматривался. Действительно: что бы он делал с избранным 12 декабря Федеральным Собранием, если референдум этого же 12 декабря закончился бы для него поражением, и конституция не была бы принята?

Даже только этого (помимо прочего) было достаточно, чтобы сказать, что Ельцин вышел за рамки правового поля, и все попытки доказать обратное, которые периодически предпринимаются его особо ретивыми сторонниками, выглядят нелепо и крайне неубедительно. Да впрочем, Ельцин и сам не особенно утруждал себя размышлениями о правовом характере своих действий в тот момент.

Он был убеждён, что он прав по существу: страна нуждалась в реформах. Депутаты же Верховного совета и Съезда, несмотря на постоянные уверения в поддержке реформ, никаких реформ не хотели и постоянно грезили о каком-то «великом и могучем» СССР, который, как известно, «все боялись и уважали», но которого уже давно не существовало, и возродить который не было никаких шансов. (Да и был ли вообще этот СССР когда-нибудь «великим и могучим» в реальности, это большой вопрос…)

Все дискуссии с депутатами о реформах сводились к тому, что депутаты требовали каких-то «других» реформ, но каких конкретно, они сами толком не знали и общего мнения на этот счёт не имели. Они говорили, что от реформ должно становится лучше, а не хуже. А если от реформ становилось хуже, то это были «не такие» реформы, которые нужны.

Освобождение цен было нужно, мол, проводить не разом, а постепенно, частями. Приватизацию тоже нужно было проводить не торопясь, медленно. И вообще, нужно было привлекать авторитетных людей, академиков, директоров крупных предприятий, людей с опытом и знаниями. А не каких-то никому неизвестных завлабов, выскочек и мальчишек.

Все аргументы о губительности этой их пресловутой «постепенности» они отказывались слышать потому, что про «постепенность» им твердили как раз те самые академики и директора, которые, впрочем, сами в этом толком не разбирались, но давили на всех своим авторитетом и апломбом.

Помимо этого, депутаты занимались самым откровенным популизмом, устраивая бесконечные раздачи благ, льгот и освобождений от налогов и пошлин и разрабатывая «особые порядки» для тех или иных фирм и даже целых отраслей. В стремлении заполучить на свою сторону всё больше и больше социальных групп, они, думая, что это и есть «большая политика», в реальности раз за разом совершали экономическую диверсию против собственного народа. Но при этом во всех экономических тяготах малодушно обвиняли правительство и президента.

И ладно бы, лишая собственное государство тех или иных источников дохода, они пропорционально снимали бы с него ответственность по тем или иным социальным обязательствам. Но нет! Они, напротив, вводили всё новые и новые выплаты, повышали зарплаты различным категориям госслужащих и требовали реализации масштабных государственных инвестиционных проектов.

А, поскольку денег в бюджете не было вовсе, и от депутатской законотворческой деятельности их явно не прибавлялось, то для выполнения всех своих «хотелок» они раз за разом обращали взор на центральный банк. Разумеется, от этого инфляционная волна поднималась всё выше и выше. Остановить уговорами этот абсурдистский шабаш экономического самоуничтожения не было никаких шансов. И Ельцин в этом уже убедился за почти два года бесконечных разменов и уступок.

Скорее всего, другого выхода из этого тупика, чем тот, что выбрал Ельцин, уже не было. Большинство депутатов ничего менять не хотело, а их законотворческая деятельность к тому моменту уже вся ушла в гудок и напоминала борьбу Полыхаева из «Геркулеса» (известного персонажа «Золотого теленка») за помещения. Но и о добровольном уходе они слышать не хотели – несмотря на то, что народ на референдуме вполне недвусмысленно указал им на дверь.

Конечно, кто-то должен был выйти из этого тупика, просто проломив стену. И история выбрала для этого Ельцина. Это было его «18 брюмера», и он не спасовал, взвалив на себя эту тяжёлую ношу. И можно ли его, в связи с этим, судить за бонапартистскую конституцию, если вся обстановка требовала от него исполнения роли российского Бонапарта? И не будь он по сути своей этим Бонапартом, справился бы он с этой задачей? Навряд ли… Впрочем, история не знает сослагательного наклонения, и случилось то, что случилось.

Слухи о подготовке подобного рода указа уже давно блуждали среди депутатов. Поэтому, когда Ельцин 21 сентября в 20:00 выступил по телевидению с обращением к народу и зачитал его, Хасбулатов со своими коллегами практически сразу экстренно собрал президиум Верховного совета, на котором «неожиданно» так же присутствовали и номинальный вице-президент Александр Руцкой (лишённый к тому времени и кабинета в Кремле, и полномочий вице-президента), и председатель конституционного суда Валерий Зорькин.

Возмущению депутатов не было предела, и в полночь уже заседал Верховный совет практически в полном составе. Разумеется, депутаты немедленно воспользовались статьей 121.6 конституции (вот и пригодилась декабрьская поправка!) и отрешили президента Ельцина от власти. Исполняющим обязанности президента стал Руцкой, который тут же принялся назначать новых министров обороны, внутренних дел и прочих.

Вскоре подоспело и решение конституционного суда, который большинством голосов согласился с тем, что Ельцин нарушил конституцию и должен быть отстранён от должности.

Все эти решения не стали неожиданностью для Ельцина. Нет никаких сомнений в том, что он предполагал именно такое развитие событий и был к нему готов. Он провёл заседание правительства, на котором получил полную поддержку своим действиям. А потом – поочередно – коллегии всех силовых министерств и ведомств, на которых каждый член коллегии должен был высказаться по поводу происходившего. Все участники этих заседаний выразили полную поддержку действиям президента.

Как это всегда бывает в моменты кризиса, всё тайное стало явным. Это также верно и для определения наличия или отсутствия реальной власти у того или иного субъекта. Депутаты, которые ещё за день до этого были уверены, что держат в руках все нити власти (в том числе, и президента), которые убедили себя в том, что они так умно и хитро всё устроили своими поправками и законами, и никто не мог противостоять их власти, вдруг неожиданно обнаружили, что всё их могущество не распространяется дальше буфетов и сортиров Белого дома…

Назначенный ими исполняющим обязанности президента Руцкой пёк указы как пирожки и метал громы и молнии в своих противников, но эти его указы не стоили и бумаги, на которой они были написаны. Никто за пределами Белого дома их даже не читал.

Депутаты принимали одно угрожающее постановление за другим, увольняли одних и назначали других, требовали от всех безусловного подчинения, но это не производило ни на кого ни малейшего впечатления. Большинство публики было либо безразличным к происходившим событиям, либо с пониманием относилось к тому, что вынужден был делать Ельцин. Силовики же в основном были лояльны своим начальникам, а те – президенту.

Скорее всего, базовый сценарий Ельцина состоял в том, что депутаты, увидев неравенство сил, смирятся с поражением и отправятся в свои округа для того, чтобы принять участие в объявленной им избирательной кампании в Федеральное Собрание. Действительно, времени до выборов оставалось чуть больше двух месяцев, а этого было крайне мало для того, чтобы с нуля организовать осмысленную избирательную кампанию.

Однако всё пошло не так гладко, как он планировал. Депутаты так просто сдаваться не собирались. Руководимые Хасбулатовым, Руцким и Ачаловым (назначенным Руцким министром обороны), а также подоспевшими им на помощь Макашовым, Тереховым и Барашковым, они решили создать вооружённые отряды, которые будут защищать Верховный совет от попыток силовиков разогнать его силой.

Помимо этого, они с помощью Ампилова и других коммунистических и шовинистических лидеров типа Зюганова, Константинова и прочих начали агитацию среди своих сторонников с целью организовать массовые акции протеста против разгона Верховного совета и Съезда народных депутатов. Напряжённость в столице начала нарастать с каждым днем.

Вооружённые отряды, предназначенные защищать Верховный совет, то есть комплекс Белого дома на Краснопресненской набережной, формировались на базе департамента охраны Верховного совета, который был создан ещё весной 1993 года и состоял не более, чем из 200 прикомандированных сотрудников МВД. В их распоряжении было около 150 автоматов Калашникова, несколько пулемётов и десяток пистолетов.

Сколько нелегального оружия принесли с собой боевики Терехова, Баркашова и Макашова – неизвестно, но вряд ли его было много. Скорее всего, все вооружённые формирования, выступившие в этом конфликте на стороне Верховного совета, имели в своем распоряжении не более 200–250 единиц огнестрельного оружия, преимущественно – автоматов Калашникова.

Но Ачалов и Макашов были опытными генералами. Несомненно, они смогли бы достаточно эффективно организовать оборону Белого дома даже с такими скудными ресурсами. Однако вряд ли они могли рассчитывать на какой-то серьёзный успех, приди им в голову идея штурмовать министерство обороны или, тем более, Кремль.

В свою очередь и в команде Ельцина понимали, что им предстоит длительное противостояние с довольно упрямыми и мотивированными людьми, которые так просто от власти не откажутся. Поэтому Ельцин дал команду отключить в Белом Доме сначала все телефоны, а потом и электричество с отоплением и водой.

Но дальше произошло очень странное событие, которое вызывает разногласия и по сей день. 23 сентября около 21:00 неизвестные совершили нападение на двух милиционеров в районе Ленинского проспекта, одного из них убили, а потом, подойдя к КПП штаб-квартиры Главного командования объединенных вооружённых сил СНГ (ГК ОВС СНГ), угрожая выстрелами из автоматов, разоружили охрану и проникли в здание. Пробыв там совершенно бесцельно некоторое время, они его покинули. После этого злоумышленники достаточно быстро были задержаны милицией. На допросе они назвали себя сторонниками Верховного совета и членами тереховского «Союза офицеров».

Масла в огонь подлило то обстоятельство, что один из самых активных противников Ельцина, Ампилов, сообщил о «штурме» штаб-квартиры ГК ОВС СНГ за семь минут до того, как он начался в реальности. Внятного объяснения этому феномену до сих пор никто (включая самого Ампилова) не дал. Хотя позже все официальные лица Верховного совета и Руцкой отрицали свою причастность к этому инциденту, президентская сторона обвинила именно их в переходе к вооружённому противостоянию и потребовала от всех своих противников, засевших в Белом доме, полного разоружения.

Депутаты быстро смекнули, что запахло жареным, и тут же начали во всеуслышание предлагать Ельцину то, что тот предлагал им всю весну: одновременные выборы и парламента, и президента. Дата досрочных выборов называлась по мере углубления кризиса всё более близкой: сначала это был март, потом – февраль, а ближе к концу противостояния депутатов уже устраивала и дата, названная Ельциным – 12 декабря.

Приняв по этому поводу несколько постановлений, Хасбулатов и его коллеги решили заняться своим любимым делом: начать с Ельциным торг в попытке разменять досрочные выборы на отмену указа №1400.

Тут как раз подоспела инициатива патриарха Алексия II о его посредничестве переговорах. И переговоры действительно начались в Свято-Даниловом монастыре. Со стороны Ельцина их вел Сосковец, а со стороны Верховного совета – вице-спикеры Воронин и Абдулатипов.

Существует миф, что на этих переговорах ельцинская сторона согласилась на вариант досрочных выборов депутатов и президента, но будто бы в последний момент Хасбулатов, которому Воронин принёс подписанные Сосковцом бумаги, положил эти договорённости под сукно и не вынес их на утверждение депутатов.

В реальности ничего подобного не было и в помине. Сосковец твёрдо исполнял данные ему Ельциным инструкции и требовал полного разоружения всех находившихся в Белом доме лиц, включая сотрудников департамента охраны Верховного совета, апеллируя всё к тому же инциденту у штаб-квартиры ГК ОВС СНГ. До такого разоружения он отказывался от любых переговоров по существу.

Огромное количество добровольных посредников пытались наладить переговорный процесс. Среди них был и Зорькин, и упомянутый выше Румянцев, и президент Калмыкии Илюмжинов, и многие другие. Но Ельцин стоял на своём: он сядет за стол переговоров только после полного разоружения противника.

Хасбулатов и Руцкой (а вернее сказать Ачалов и Макашов) прекрасно понимали, что после разоружения с ними вообще никто ни о чём говорить не станет. И что лишь наличие у них двухсот бойцов в центре Москвы ещё делало их стороной хоть каких-то переговоров. До них, наконец, начало доходить то, о чём они даже слышать не хотели весь последний год: их власть была чисто бумажной, никто не собирался лезть за них в пекло и подставлять свою голову под пули.

Народ, который они номинально представляли, оказался безразличен к их судьбе. Настал, наконец, час ответа за всю ту беспечность, с которой они последние полтора-два года куражились над Ельциным и его реформами.

Какая-то злая ирония была в том, что советская власть, порождением которой были Съезд народных депутатов и Верховный совет, умирала ровно по тому же сценарию, по которому она захватила власть в январе 1918 года, разогнав Учредительное собрание. Впрочем, по этой же причине и Ельцин выглядел не блестяще, напоминая столь нелюбимых им теперь большевистских лидеров.

Когда же он был искренен: теперь, когда обвинял депутатов в попытках возродить худшие большевистские практики и пугал страну призраком коммунизма, который бродил по этажам Верховного совета, или ещё пару лет назад, когда говорил о Ленине как о своем безусловном идеале политика? Поди знай…

Одно мы понимаем хорошо: он не был революционным романтиком и знал цену не только своим противникам, но и своим сторонникам. Поэтому вместе с Белым домом он отключил телефоны и в министерстве обороны. Это многое говорит о его оценке расстановки сил: ведь Ачалов ещё недавно был непосредственным начальником Грачёва и заместителем министра обороны СССР. Он пользовался огромным авторитетом в армии и мог серьёзно повлиять на настроения генералитета.

Совершенно ясно, что требование Ельцина о полном разоружении оппонентов было лишь уловкой, чтобы уйти от необходимости обсуждать предложение о досрочных выборах обеих ветвей власти. Главная же причина состояла в том, что Ельцин не верил Съезду и, прежде всего, его руководству. Он помнил, как цинично и с хохотком они отказались выполнять свою часть «Соглашения от 12 декабря» и не хотел ещё раз попасться в ту же западню.

В тот же день, 23 сентября, в Белом доме начался X Съезд народных депутатов. Ельцинская пропаганда (ох уж это его бессмертное «я не дам возродить отдел пропаганды ЦК КПСС!») тут же объявила его нелегитимным: будто бы на нём не было кворума. Это неправда: при кворуме в 628 депутатов на съезд приехали 689. Хотя это, как мы уже писали, не имело никакого значения. Ведь власть лишь тогда является властью, когда люди готовы ей подчиняться. А власть Съезда стремительно таяла. Так бывает. Ещё недавно эти самые депутаты злорадствовали, когда аналогичным образом улетучилась власть их коллег – депутатов Съезда народных депутатов СССР. Теперь настал и их черёд. Россия в муках рождала свою новую государственность…

Однако депутаты не хотели этого видеть и продолжали принимать одни за другими постановления и законы. Они подтвердили отстранение Ельцина и назначение Руцкого, согласились со всеми кадровыми назначениями, сделанными Верховным советом, а затем начали принимать совсем уже смехотворные законы о повышении всем подряд зарплат и пенсий, об индексации сгоревших ещё позапрошлом году вкладов и прочую популистскую чепуху (это в стране с инфляцией в 1992 году в 2510% и в 1993 году в 840%!). Тем самым они явно продемонстрировали, что сами уже не очень верили в то, что их законы кто-то собирался выполнять.

В ночь на 24 сентября милиция задержала Терехова. После того, как его сильно избили, он сознался, что это именно он организовал штурм штаб-квартиры ГК ОВС СНГ. Он утверждал, что сделал это по собственной инициативе. Таким образом он, якобы, хотел отвлечь внимание ельцинских силовиков и сорвать их план штурма Белого дома, о котором ему стало известно накануне.

Так ли это было на самом деле – неизвестно. Скорее всего, он всё взял на себя, чтобы не выдавать генерал-депутата Ачалова (министра обороны по версии Руцкого). Поскольку из всех людей, находившихся в Белом доме, лишь Ачалов, как бывший заместитель министра обороны СССР, понимал значение этой штаб-квартиры.

Ведь помимо собственно здания министерства обороны, только оттуда можно было беспрепятственно связаться по защищённым каналам связи с командирами практически всех воинских частей бывшего СССР. При том, что штаб-квартира охранялась не в пример слабее, и захватить её было вполне по силам паре десятков офицеров Терехова.

Что бы натворил Ачалов, доберись он до этого пункта связи – одному Богу известно. Он был очень авторитетным генералом и умным харизматичным лидером. Однако правды мы теперь уже не узнаем никогда. Ачалов умер в 66 лет в 2011 году, а Терехов - в 2017 году, в 61 год. Так и останется для нас загадкой этот странный штурм штаб-квартиры ГК ОВС СНГ.

Тем временем верные президенту силовики установили вокруг Белого дома настоящую блокаду. Выставив оцепление по его периметру, они стали работать по принципу «всех выпускать, никого не впускать». Поначалу внутрь пускали только депутатов и сотрудников, имевших пропуск. Но потом и им стало всё сложнее туда проникнуть. Начался медленный исход людей из Белого дома. Сначала его покинула часть технических сотрудников, а потом за ними потянулись и некоторые проельцински настроенные или просто уставшие от противостояния депутаты.

Но некоторые группы антиельцинских активистов всё же эпизодически прорывались сквозь милицейские кордоны, и тогда их радостно встречали осаждённые в Белом доме депутаты. Вновь прибывшие поначалу были полны энтузиазма и решимости, но очень скоро попадали под общее настроение отчаяния и некоего транса, в который впадали почти все, кто был там больше суток.

Справедливости ради нужно сказать, что депутаты отчасти понимали: в этом кризисе есть и их вина. И неудивительно, что в такой накалённой обстановке они начали искать виноватых и среди себя. Первым и главным виновником оказался Хасбулатов.

Ему припомнили хамские выпады в адрес Ельцина и его прозрачные намеки на то, что Ельцин злоупотребляет спиртным. В одном из последних перед кризисом выступлений Хасбулатов, например, позволил себе характерный щелчок пальцами по горлу, говоря о том, в каком состоянии Ельцин принимал свои решения. Известно было, что это произвело очень тяжёлое впечатление на Ельцина и привело его в ярость.

И, хотя до сих пор депутаты всегда дружно хохотали и хлопали Хасбулатову, когда он позволял себе такие выпады в отношении президента и его окружения, теперь они считали именно его виновником всех своих бед.

Вице-спикер Вениамин Соколов внёс предложение сместить Хасбулатова с должности председателя Верховного совета, поскольку он, мол, уже исчерпал свой потенциал и дальше не может обеспечивать конструктивное сотрудничество с исполнительной властью. Но Соколов и стоявшие за ним депутаты не придумали ничего лучше, чем предложить на место Хасбулатова Бабурина. Для целей налаживания конструктивных отношений с Ельциным Бабурин был намного хуже, чем Хасбулатов.

Посудите сами: Хасбулатов, хоть и позволял себе хамство в отношении Ельцина, был идеологически всеяден и поэтому мог легко договориться с Ельциным на базе любой политической или экономической программы, лишь бы в ней каким-то образом учитывались его интересы. А вот Бабурин был совершенно идеологически индоктринирован, и обсуждать с ним что-либо за пределами коммуно-патриотического концепта было совершенно бессмысленно.

Инициатива Соколова поначалу набрала достаточно голосов для смещения Хасбулатова, но потом вмешался Руцкой. Он произнёс пламенную речь, в которой несколько косноязычно, но очень эмоционально обвинил присутствовавших в том, что их «обуяла потеря чувства стыда и греха», и добавил, что на них «стыдно смотреть». Ему вторил Абдулатипов, тоже поддержавший Хасбулатова. Совместными усилиями эта инициатива была похоронена.

Но с этого момента Хасбулатов уже ничего не хотел слышать ни о каких переговорах с Ельциным и публично говорил только, что «место Ельцину не за столом переговоров, а в тюрьме».

Засевшие в Белом доме депутаты и их сторонники нагоняли друг на друга жути слухами о неминуемом штурме, об идущих по Москве и всей России репрессиях и массовых расстрелах противников Ельцина. К 25 сентября он довели себя до такой экзальтации, что иначе, как «бандой преступников», Ельцина и его окружение уже не называли.

Ельцин ходил у них в «диктаторах», «узурпаторах» и «тиранах». Разумеется всё, что он делал, делалось «под диктовку мирового сионистского лобби и заокеанских хозяев». Руцкой прямо так и говорил: «Ельцин, Козырев и Чубайс являются единомышленниками ЦРУ и фактически выполняют план Даллеса, подготовленный ЦРУ в 1945 году». Такого рода комментарии дают ясно понять какого рода «идеи» сидели в голове у противников Ельцина, какой курс они хотели проводить и куда бы Россию этот курс привёл, окажись они сильнее Ельцина.

Блокада Белого дома день ото дня становилась всё жёстче. Если поначалу перед ним собирались митинги по 10 тысяч человек, то к 28–29 сентября вокруг Белого дома и внутри него вряд ли можно было набрать больше 2 тысяч, включая технический персонал. Вокруг здания по периметру улиц были поставлены бетонные блоки, колючая проволока и оцепление из ОМОНа и солдат внутренних войск, вооружённых не только щитами и дубинками, но и слезоточивым газом и даже автоматами. Помимо этого, там стояли бронетранспортёры и пожарные машины с водомётами.

Всё это проельцинские спикеры объясняли наличием в здании незаконных вооружённых формирований, на руках у которых было большое количество незарегистрированного оружия. Это, по их словам, угрожало мирной жизни москвичей и создавало опасность террористических актов с нападениями на правительственные учреждения и с захватом заложников.

Разумеется, для иллюстрации того, что эти опасения не беспочвенны, постоянно приводился пример с тереховским штурмом штаб-квартиры ГК ОВС СНГ. Вообще говоря, этот штурм был большим подарком для Ельцина, и трудно упрекать его в том, что он в полной мере использовал его в своих пропагандистских целях. Любой на его месте поступил бы так же.

Уже к 30 сентября обе стороны многократно и совершенно определённо заявляли, что никаких компромиссов быть не могло, и что все возможности для переговоров были исчерпаны. Хасбулатов и Руцкой не раз говорили, что никакого разоружения произойдёт, пока продолжалась блокада Белого дома, и вообще – с преступниками они переговоров не вели.

Равно и Ельцин говорил примерно то же самое: мол, после того, как была пролита кровь, и погибли невинные люди (это он всё о злополучном штурме), переговоров с преступниками он вести не станет; время для нулевого варианта (так тогда назывались одновременные выборы депутатов и президента) ушло, и он не готов его обсуждать; он требует от своих противников безусловного разоружения и так далее.

Как это часто бывает, сразу после таких «окончательных» заявлений стороны снова сели за стол переговоров. В данном случае это было возобновление переговоров, начатых в Свято-Даниловом монастыре. В этот раз уже Черномырдин предпринял очередную попытку найти какое-то мирное решение конфликта. К уже известным инициаторам возобновления переговоров присоединились ещё и Григорий Явлинский с Иосифом Кобзоном.

Переговоры в этот раз проходили в гостинице «Мир» неподалёку от Белого дома. С президентской стороны к Сосковцу присоединились Филатов и Лужков. Они предложили прибывшим на переговоры Соколову и Абдулатипову подписать бумагу, в которой поэтапное разоружение сторонников Верховного совета было увязано со снятием блокады, возобновлением подачи в Белый дом электричества и горячей воды и восстановлением телефонной связи.

Как только в ночь на 1 октября Соколов и Абдулатипов подписали такую бумагу, уже утром в Белый дом дали электричество и горячую воду. В буфетах впервые за несколько дней появилась горячая пища. Но в тот же день, под давлением своих генералов (Ачалов, Макашов, Баранников и Дунаев) сначала президиум Верховного совета, а затем и Съезд дезавуировали эту договорённость на том основании, что, будто бы, Соколов и Абдулатипов превысили свои полномочия.

Депутаты утверждали, что подтвердилось то, о чём было уже известно по предыдущим раундам переговоров: никакого согласия Ельцина на нулевой вариант опять не было, а речь шла лишь об их одностороннем разоружении.

Возобновившиеся было переговоры в Свято-Даниловом монастыре, где «проштрафившегося» Соколова сменил Воронин, закончились безрезультатно. В связи с этим подача электричества и горячей воды в Белый дом снова была прекращена.

Все предшествовавшие пару-тройку дней вокруг Белого дома нарастало движение сторонников Верховного совета по его деблокированию. Тут и там как с внешней, так и (реже) с внутренней стороны оцепления собирались толпы экзальтированных граждан, которые периодически предпринимали попытки прорыва милицейского оцепления.

Иногда им это удавалось, но, как правило, дело кончалось безрезультатными драками с милицией, в которых ожесточение с обеих сторон постепенно росло. Если сначала это были относительно небольшие группы в пятьдесят-сто человек, то к 1 октября попытки прорыва предпринимались уже довольно большими толпами (до тысячи человек) вооружённых палками и камнями злых и возбуждённых мужчин.

Неудивительно, что и сотрудники МВД становились всё агрессивнее. Людей били уже на подступах к Белому дому, у гостиницы «Мир», у метро «Баррикадная», у здания мэрии (бывшего здания СЭВ), у американского посольства, на площади Восстания, на Смоленской площади и так далее. За несколько кварталов от Белого дома по всей округе сама собой образовалась полоса отчуждения, в которую обычные обыватели боялись заходить.

Особенно страдали от этого жители близлежащих к Белому дому домов, которые вынуждены были проводить все эти дни у родственников, боясь попасть под милицейские дубинки или кулаки макашовских боевиков. Напряжение нарастало, и скорая драматическая развязка неотвратимо приближалась.

2 октября Ельцин лично приехал к Белому дому и походил вдоль милицейского оцепления. Подойдя к журналистам, он ответил на вопросы корреспондента CNN. Он опять рассказал о том, что в Свято-Даниловом монастыре идут переговоры, что в Белом доме находятся незаконные вооружённые формирования, и что они уже показали себя, напав на ГК ОВС СНГ. Что убитый милиционер – это совершенно неприемлемо, и что безусловное разоружение – это то, без чего никакие компромиссы с засевшими в Белом доме невозможны.

Когда же корреспондент спросил его: а если они согласятся на разоружение, готов ли президент идти на компромисс и обсуждать с ними нулевой вариант (то есть одновременные выборы и парламента, и президента), Ельцин несколько замешкался.

Было видно, что он хотел ответить «нет», но при этом понимал, что его «нет» в данной ситуации будет выглядеть слишком откровенной демонстрацией его нежелания идти какие-либо компромиссы. Но он быстро нашёлся и сказал, что сначала пусть прокуратура ответит на вопрос, кто убил милиционера, и кто приказал штурмовать ГК ОВС СНГ. А потом, если окажется, что руководство Верховного совета не причастно к этому, то «… мы тогда там посмотрим». На этом он закончил общение с журналистами и уехал.

В этот же день Анпилов и Константинов организовали у здания МИД несанкционированный митинг в поддержку Верховного совета. На него собралось не более двух тысяч человек. Ельцинские силовики сначала думали, что они, как обычно, очень быстро их разгонят. Но когда милиция начала избивать митингующих, они неожиданно оказали ей жестокое сопротивление, а потом к ним присоединись ещё несколько тысяч сторонников, и побоище выплеснулось на Смоленскую площадь.

Демонстранты отбили атаку ОМОНа и выстроили баррикады, перегородив Садовое кольцо. Несколько безрезультатных штурмов этих баррикад вселили в людей уверенность, что на этот раз им удастся как-то за себя постоять. И действительно, правоохранители вступили с их лидерами в переговоры и договорились, что они не будут никого трогать, а митингующие сами к вечеру разойдутся.

И действительно около 9 часов вечера они разошлись, но лишь после того, как мэрия согласовала на завтра, 3 октября, в 2 часа дня митинг сторонников Верховного совета на Октябрьской площади.

Всё это время в Свято-Даниловом монастыре продолжались безрезультатные переговоры о разоружении сторонников Верховного Совета. Но в их успех уже никто не верил, и проводились они скорее по инерции.

По-настоящему кровавые события начались 3 октября.

Утром 3 октября сторонники Верховного совета начали потихоньку стягиваться к Октябрьской площади. Туда же прибывали части милиции и ОМОНа. К полудню там собралась толпа в 20 тысяч человек. И народ всё прибывал и прибывал. Неформально милицейские начальники сообщили Ампилову и Константинову, что на демонстрацию их никуда не пустят, и, отмитинговав, они должны будут разойтись: ведь разрешён был только митинг, но не демонстрация.

Однако у собравшихся были другие планы, которые они до поры до времени никому не выдавали. К 14:00 на площади собралось уже около 50 тысяч человек, и они, потолкавшись для вида и покричав антиельцинские лозунги, вдруг неожиданно пошли прямо на милицейское оцепление, стоявшее на Крымском мосту. Повторилась история с первомайской демонстрацией, с той только разницей, что на этот раз демонстранты сразу, без долгий раздумий и дискуссий, стали атаковать милицейское оцепление и, прорвав его, дошли до Зубовской площади.

Попытки остановить их там с помощью слезоточивого газа ни к чему не привели, и силовики, не выдержав напора, побежали, побросав шиты, дубинки, каски и оставив в руках демонстрантов грузовики и пожарные машины.

По мере продвижения к колонне присоединялись всё новые сторонники, и когда она достигла Смоленской площади, в её рядах уже было около 60–80 тысяч человек, среди которых были и вооружённые автоматами боевики, в том числе и перешедшие на сторону Верховного совета военнослужащие, покинувшие свои части с оружием в руках.

Как это всегда бывает, для доклада начальству ГУВД оценило количество участников в 4 тысячи человек. Эта ложь сыграла роковую роль в замедленной реакции властей на фактически начавшееся вооружённое антиельцинское восстание в Москве.

На Смоленке повторилась та же картина: милиция и ОМОН пыталась остановить демонстрантов, но были разбиты и обратились в бегство. Колонна вышла на Новый Арбат и, повернув налево, пошла к зданию Верховного совета. Навстречу ей, прорвав милицейское оцепление и заграждения из колючей проволоки, выбежали вооружённые отряды Ачалова и Макашова и националисты Баркашова. Соединившись с демонстрантами, они начали все вместе разбирать заграждения вокруг Белого дома.

Омоновцы, стоявшие в оцеплении, отошли к мэрии (бывшее здание СЭВ) и гостинице «Мир», в которой к этому моменту заседал штаб ельцинских силовиков по блокаде Белого дома. Члены штаба мгновенно куда-то исчезли, а окружённых и брошенных своими начальниками омоновцев демонстранты начали методично избивать. Омоновцы в отчаянии открыли огонь по демонстрантам. Те в ответ начали стрелять по омоновцам. Завязался настоящий бой, в результате которого часть омоновцев застрелили, часть взяли в плен, а часть живыми выбросили из окон мэрии прямо на мостовую.

Около 16:00 инициатива повсеместно перешла к сторонникам Верховного совета. Все силовики в городе были деморализованы, подчинённые им части были разбиты, и столица фактически оказалась в руках плохо управляемой, но вооружённой и воодушевлённой победой толпы.

Захватив здание мэрии и гостиницу «Мир», лидеры протеста (Анпилов и Константинов) не очень понимали, что им делать дальше: свою задачу они выполнили и Верховный совет (по их версии – единственную законную власть в стране) деблокировали. Теперь руководство антиельцинскими силами должно было осуществляться представителями этой самой власти: президентом (Руцким), руководителем парламента (Хасбулатовым) и силовиками (Ачаловым, Макашовым, Дунаевым и Баранниковым).

На площади перед Белым домом начался митинг, на котором Руцкой и Макашов призвали своих сторонников отправиться в останкинский телецентр и потребовать прямого эфира, а если им откажут, то взять его штурмом.

И хотя Хасбулатов предлагал идти прямо на Кремль и министерство обороны (для них в той ситуации это было единственно верным решением), его никто уже не слушал: возбужденная толпа, погрузившись на захваченные грузовики, отправилась в Останкино. Во главе колонны, на уазике ехал бравый Макашов в берете и с автоматом, как заправский Че Гевара.

В это же время Грачёв, сидя в министерстве обороны, вдруг обнаружил, что здание охраняется всего лишь горсткой едва вооружённых солдат и дружинников-афганцев. В отчаянии он позвонил своему товарищу по Афганистану, генералу Евневичу, в Таманскую дивизию, и попросил выслать ему полк мотопехоты на БТРах для охраны министерства. Ходу из Наро-Фоминского района им было не меньше 2 часов, и всё время до их прибытия министерство обороны не было практически никак защищено…

И тут в Кремле, прямо на Соборной площади, приземлился вертолёт с президентом Ельциным. Как некий сказочный дракон, он прилетел в свой мрачный замок. И содрогнулись древние стены: никогда ещё вертолёт не приземлялся внутри Кремля. (Впоследствии вертолетам будет запрещено садиться на Соборную площадь: вибрация плохо сказывается на старинных фресках).

Этот его экзотический прилёт много говорит о тогдашней ситуации. Фактически он означал, что в воскресенье 3 октября 1993 года Ельцин не мог добраться со своей загородной дачи до официальной резиденции иначе, как по воздуху. На наш взгляд это лишний раз доказывает, что в тот момент столица была фактически в руках у сторонников Верховного совета, а все силовики (за исключением, возможно, верного Коржакова) оказались полностью деморализованными.

Ельцин достаточно быстро понял, что ситуация критическая, и что в городе фактически нет никаких верных ему войск: по согласованию с министром внутренних дел Ериным, командующий внутренними войсками генерал Анатолий Куликов после захвата мэрии и деблокирования Белого дома дал приказ всем своим частям оставить город и вернуться в места постоянной дислокации. Как он объяснял впоследствии, он отдал такой приказ для того, чтобы выдать всем военнослужащим штатное оружие (до этого большинство из них были вооружены только дубинками и щитами). Армейские же части в город вообще ещё не вводились.

Куликов, разумеется, лукавил: он дал команду покинуть город всем частям, в том числе и тем, которые были полностью вооружены. Нетрудно догадаться, зачем он это сделал: он прекрасно знал, что вокруг Белого дома собралась уже огромная толпа сторонников Верховного совета (не менее 100 тысяч человек), и поэтому решил взять паузу, чтобы правильно выбрать сторону, которая окажется победителем.

Сколько в реальности сторонников Верховного совета собралось перед Белым домом и в его окрестностях – точно сказать невозможно. Хасбулатов говорит о полумиллионе человек, но реалистичные оценки по меньшей мере втрое скромнее. Но в любом случае это была огромная, агрессивная и решительно настроенная толпа, и она, без сомнения, произвела на Куликова сильное впечатление.

О том, что Куликов (как и его начальник Ерин) решил занять выжидательную позицию, свидетельствует и то обстоятельство, что ещё в первой половине дня он дал команду командиру 6-го отряда специального назначения МВД «Витязь» подполковнику Лысюку занять оборону на Садовом кольце в районе гостиницы «Пекин» с тем, чтобы не пропустить в город вооружённых боевиков со стороны Белого дома. Но, ещё не успев толком занять эту позицию, Лысюк получил от Куликова команду «отбой» и указание следовать в пункт постоянной дислокации.

Разумеется, «Витязь» (100 вооружённых до зубов спецназовцев) был частью постоянной готовности, и поэтому у них, помимо автоматов с усиленным боекомплектом, были ручные пулемёты, гранатомёты и снайперские винтовки. Отряд передвигался на 6 БТР со штатными крупнокалиберными пулемётами и огромным количеством патронов ко всем видам оружия, которым они располагали. Им не было никакой необходимости ехать в место постоянной дислокации для «довооружения». Зачем им была дана команда покинуть позиции и ехать в свою часть – нетрудно догадаться.

Однако, уже отъехав от гостиницы «Пекин» больше чем на километр, Лысюк получил другую команду: срочно ехать в Останкино и любой ценой не допустить макашовцев в прямой эфир. Это уже Ельцин, получив информацию от Коржакова о действиях Макашова, позвонил сначала Ерину, а потом и Куликову напрямую. И тот был вынужден дать команду «Витязю».

Перед тем, как позвонить Куликову, Ельцин подписал указ о введении в Москве чрезвычайного положения. Он уже понял, что его доблестные силовики оставили город беззащитным перед многотысячной вооружённой и плохо управляемой толпой. Также он понял, что счёт шёл на минуты, и его власть, казавшаяся ещё вчера абсолютно незыблемой, вдруг повисла на волоске…

Едва около 17:00 «Витязь» успел приехать в телецентр в Останкино и занять позиции, как туда же на захваченных грузовиках прибыли и боевики Макашова. До «Витязя» телецентр охранялся штатными охранниками и военнослужащими Софринской бригады, вооружёнными только дубинками и щитами.

Если бы Макашов приехал раньше «Витязя» (а они разминулись буквально на пять минут), то он беспрепятственно вошёл бы в здание и, скорее всего, вышел бы в эфир. Последствия этого эфира в тот критический момент были бы непредсказуемыми.

Вслед за Макашовым в Останкино потянулась огромная пешая толпа его сторонников. Постепенно она заполнила собой всю площадь перед телецентром. И тут Макашов, вместо того чтобы сходу, пока никто ещё не успел ничего сообразить, пойти на штурм здания, решил вступить в переговоры с руководством телецентра и одновременно начал митинг с требованием прямого эфира.

Пока Макашов митинговал, в телецентр всё прибывали и прибывали уже хорошо вооружённые сотрудники разных частей МВД, которых Куликов собирал по всему городу. К 19:00 телецентр охраняли уже 1200 вооружённых солдат внутренних войск. И тут Макашов наконец понял, что уговорами он прямого эфира не добьется, и предъявил ультиматум: защитники телецентра должны дать ему и его сторонникам проход в здание и допустить до прямого эфира, иначе он пойдет на штурм.

Но ситуация в городе уже начала меняться. Около пяти часов вечера москвичи-сторонники Ельцина, наконец, поняли, что на силовиков особой надежды не было, и решили сами встать на защиту президента и его реформ. Они стихийно начали собираться на Тверской у здания бывшего Моссовета и строить баррикады.

Через час на Тверской уже стояла огромная толпа людей, настроенных не менее решительно, чем защитники Верховного совета. Начался митинг, на котором звучали призывы не допустить коммунистического и фашистского реванша. Люди требовали от властей оружия. На митинге выступали Валерия Новодворская, Лев Понамарёв и другие известные демократы, поддерживавшие Ельцина.

А в Останкино Макашов решился, наконец, на штурм. Один из его сторонников выстрелил в сторону «Витязя» из гранатомёта, убив рядового спецназа Николая Ситникова. Собственно, на этом штурм и закончился, поскольку в ответ оборонявшие телецентр военные открыли по митингующим ураганный огонь из всех видов оружия, включая крупнокалиберные пулемёты на БТРах.

Впоследствии ни прокуратура, ни комиссия вновь избранной Государственной Думы (составленная в основном из коммунистов) не найдёт прямых доказательств того, что выстрел из гранатомёта, послуживший триггером расстрела митингующих, был произведён боевиками Макашова. Но, видимо, эти следователи очень уж сильно не хотели их найти.

Вместо очевидного факта они сошлись на конспирологической версии о неизвестных, выстреливших непонятно откуда и непонятно куда. Правда, в результате этого выстрела погиб вполне конкретный солдат, но разве это когда-нибудь смущало любителей различных теорий заговоров?

Мы оставим это на их совести, поскольку тех доказательств, что имеются – фотографии стреляющего из гранатомета человека, фамилия и имя как его (Николай Абраменков), так и второго стрелка (Михаил Смирнов), который помогал ему, и показания военнослужащих – вполне достаточно, и все они имеются в деле. И непредвзятый анализ однозначно свидетельствует о том, что выстрел по бойцам «Витязя» был произведён со стороны митингующих.

Ответный огонь продолжался в общей сложности около тридцати минут и закончился лишь тогда, когда все демонстранты разбежались и попрятались. На площади перед телецентром остались лежать около тридцати трупов и больше сотни раненных. Всего, с учётом умерших от ран чуть позже, было убито 46 и ранено 124 человека.

Пришедшая вместе с Макашовым огромная толпа демонстрантов была окончательно рассеяна лишь к 23:00. К этому времени она уже давно не представляла собой никакой угрозы. И, хотя часть из тех, что прибыли с Макашовым, вернулась вместе с раненными в Белый дом, большинство разбежалось кто куда… Теперь это были перепуганные и уставшие от многодневного противостояния люди, которые просто стремились поскорей добраться до дома…

Новости о попытке штурма телецентра в Останкино быстро достигли Тверской. Число сторонников Ельцина, собравшихся у Моссовета, всё это время росло. В 20:30 к ним по телевидению обратился первый вице-премьер Егор Гайдар. Он был первым со стороны президента, кто открыто признал, что ситуация критическая, что силовики не справились, и что Ельцин и правительство нуждались в их поддержке.

Своё выступление он закончил так: «Но надо сказать честно: сегодня вечером нам нужна поддержка. Сегодня мы не можем переложить ответственность за судьбу демократии, за судьбу России, за судьбу нашей свободы только на милицию, на внутренние войска, на силовые структуры. Сегодня должен сказать своё слово народ, москвичи. Должны сказать своё слово те, кому дороги свобода России, её демократическое будущее. Мы призываем тех, кто готов поддержать в эту трудную минуту российскую демократию, прийти ей на помощь, собраться у здания Моссовета с тем, чтобы объединёнными усилиями встать на защиту нашего будущего, будущего наших детей, не дать снова на десятилетия сделать из нашей страны огромный концентрационный лагерь. Наше будущее в наших руках. Если мы его проиграем, нам не на кого будет пенять, кроме как на нас самих. Я верю в наше мужество, я верю в здравый смысл нашего общества, верю в то, что мы просто не можем сегодня проиграть".

К этому моменту у Моссовета собралось уже не менее 100 тысяч человек. Они требовали от властей оружия и вовсю строили баррикады по улицам, ведущим к Кремлю и на Старую площадь, где в то время находилось правительство.

Гайдар приказал службам гражданской обороны, подчинённым в то время председателю комитета по чрезвычайным ситуациям Сергею Шойгу, приготовить 1000 автоматов для выдачи добровольцам из народных дружин, образованных ещё во время путча августа 1991 года и сохранивших свою структуру.

Инициатива опять начала переходить к сторонникам Ельцина. Пока вернувшиеся в Белый дом разбитые и деморализованные сторонники Верховного совета оплакивали своих убитых и перевязывали раненных, у Моссовета формировались отряд за отрядом из добровольцев, имевших военный опыт: афганцев, офицеров и просто прошедших армию молодых мужчин.

Характерно, что один из таких отрядов, сформированный из членов «Союза ветеранов Афганистана», выдвинулся на охрану здания министерства обороны и находился там до тех пор, пока около 22:00 туда ни прибыли вызванные Грачёвым таманцы. За это время афганцы отбили по меньшей мере одну атаку посланных Руцким боевиков, перед которыми была поставлена задача «обеспечить исполняющему обязанности министра обороны Ачалову возможность занять своё рабочее место».

То, что инициатива опять перешла к Ельцину, не мог не почувствовать и Грачёв. В своём последнем интервью перед смертью (он умер в сентябре 2012 года в 64 года) он прямо говорил, что выступление Гайдара произвело на него сильное впечатление. Он его тогда «ещё сильнее зауважал». Воспрянув духом, не дожидаясь специальных команд, он вызвал в Москву, помимо таманцев, еще Кантемировскую дивизию, Тульскую воздушно-десантную дивизию, 27-ю Севастопольскую отдельную мотострелковую бригаду и некоторые другие части. Кроме того, по линии МВД в город выдвинулась дивизия Дзержинского.

Между десятью и одиннадцатью часами вечера в город начали прибывать военные части. Они пока не имели конкретных боевых задач и просто располагались на улицах города вокруг министерства обороны, Кремля, Старой площади, Тверской и постепенно концентрировались вокруг Белого дома. К полуночи в городе было уже не меньше 50 тысяч военных.

После выступления на телевидении Гайдар приехал на митинг у Моссовета. Но сторонники Ельцина к тому времени концентрировались уже не только там. В разных частях города параллельно проходили и другие проельцинские митинги. В частности, большой митинг собрался у Спасской башни Кремля. Гайдар метался с одного митинга на другой и убеждал людей не расходится, говорил, что надежды на военных мало, и что их свобода в их собственных руках.

И в такой напряжённой ситуации случилось необъяснимое: отдав устное указание всем силовикам готовиться к штурму Белого дома, в 23:00 Ельцин ушёл спать. Да, да: спать в свою комнату отдыха в Кремле! Назначенное им на это же время совещание с силовиками вынужден был вместо него проводить Черномырдин. Мы оставляем нашим читателям самим гадать, почему Ельцин ушёл спать, и в каком он был состоянии, поскольку у нас самих никаких разумных объяснений этому нет.

Впрочем, сон его продлился недолго: уже через пару часов до него, с помощью Коржакова, дозвонился Гайдар и в категорической форме потребовал немедленно ехать в министерство обороны и лично поставить перед армейским командованием задачу штурма Белого дома.

Видимо, совещание у Черномырдина показало, что военные не испытывают энтузиазма по поводу поставленной им Ельциным задачи. Ни Ельцин, ни его окружение не ожидали от Гайдара такой жёсткости и безаппеляционности. И Ельцин встал и поехал! И, приехав в министерство обороны, провёл совещание. И поставил задачу. И генералы ответили «есть!». И закрутились колесики ржавой русской военной машины.

В этой ситуации нужно отдать должное Коржакову: он, так же, как и Гайдар, не очень верил в расторопность и инициативу военных. Он понимал, что военные будут тянуть волынку, говорить, что для разработки операции им нужна неделя-две, что части недофинансированы и неплохо было бы подкинуть деньжат и так далее.

Поэтому он заранее поручил своему заместителю по боевой подготовке капитану первого ранга Захарову разработать план штурма. Этот уже готовый план оставалось лишь довести до сведения военных. С этим планом (и, разумеется, с Коржаковым и Захаровым) Ельцин в 2 часа ночи приехал в министерство обороны. Там Захаров и изложил свой план. Увидев этот разработанный до деталей план, генералы поняли, что им остаётся только его выполнить. На этом в 4 часа утра совещание в минобороны закончилось.

По его окончании Грачёв предложил Ельцину дать ему всё-таки письменный приказ о штурме Белого дома. Ельцин изменился в лице и сухо пообещал подписать его немедленно. Был ли этот письменный приказ дан тогда, когда об этом сообщает официальная ельцинская историография, то есть в 4 часа утра 4 октября, или, как утверждал впоследствии Грачёв, чуть ли не через пару дней (но с датой 4 октября 4:00) теперь уже установить невозможно.

Но если верить Грачёву (а зачем ему врать?), то он за два года оказался два раза в одной и той же ситуации: два раза он получил устные приказы от своего командования на штурм Белого дома. Но в первый раз он его не выполнил, а во второй – выполнил. Нет никакого сомнения, что если бы он тогда, в августе 1991 года, выполнил устный приказ министра обороны СССР Язова и его заместителя (вот она – ирония судьбы) Ачалова, то история пошла бы совсем по другому сценарию.

Разумеется, потом, после штурма (а в 1991 году он скорее всего тоже был бы для него успешен) ему также выдали бы письменный приказ, подписанный задним числом. Но всё-таки отдадим должное Грачёву: по его собственному признанию, во второй раз он чувствовал за собой правоту, а в первый раз – нет. Поэтому в 1993 году он пошёл на штурм Белого дома.

И причиной тому стали те самые проельцинские митинги, которые состоялись у Моссовета и в других местах столицы. В 1993 году такие митинги в поддержку властей были, а в 1991 году ГКЧП пребывал в гордом одиночестве. И это важно понимать, когда мы анализируем события 3–4 октября 1993 года.

Как утверждал впоследствии Гайдар, военные наконец поняли, что гражданские сторонники Ельцина сами готовы с оружием в руках защищать президента и его реформы. И что большинство людей (во всяком случае в Москве) – за Ельцина. И что, если армия не вмешается в этот конфликт, то его последствия будут ужасными, поскольку в столице начнётся неконтролируемое столкновение огромных масс гражданских лиц, многие из которых, увы, к тому моменту уже были вооружены.

Поэтому в 4:20 Грачёв дал команду войскам, в частности танковым подразделениям Кантемировской дивизии, выдвинуться в сторону Белого дома и занять позиции у гостиницы «Украина».

Тем временем войска МВД вновь оцепили Белый дом. За их спиной формировались штурмовые роты из тульских десантников и спецназа 27-й бригады. К ним присоединились бойцы дивизии Дзержинского и таманцы. К 6:00 кольцо вокруг Белого дома было замкнуто. Сторонники Верховного совета вновь оказались в полной блокаде. К тому времени уже несколько часов в здании снова не было ни воды, ни тепла, ни света.

А Ельцин, вернувшись из министерства обороны в Кремль, опять лёг спать… Это было какое-то наваждение. Этот его непрекращавшийся приступ апатии и паралича воли напоминал аналогичный случай с Наполеоном, который в разгар переворота 18 брюмера вдруг тоже неожиданно впал в полубессознательное состояние и, если бы не его брат Люсьен и не генерал Мюрат, провалил бы все дело.

Но не прошло и пары часов, как его снова разбудил Коржаков: в Кремль приехали 40 командиров спецподразделений «Альфа» и «Вымпел». По плану Захарова они в финальной стадии операции должны были войти внутрь здания для ареста, а в случае сопротивления – уничтожения противника. Но «Альфа» и «Вымпел» заявили, что пойдут на операцию, только если им дадут заключение конституционного суда о её законности.

Почему им устроили встречу с Ельциным, остаётся только догадываться. Видимо, Коржаков и Барсуков, которым в то время подчинялись эти спецподразделения, исчерпали все свои аргументы и решили устроить эту встречу в расчёте на то, что Ельцин своей харизмой задавит альфовцев.

Получилось довольно некрасиво. Знаменитая ельцинская харизма дала сбой (возможно из-за описанного выше «странного» его состояния): Ельцин им приказал, они в ответ молчали. Тогда он их спросил, выполнят ли они его приказ? Они опять промолчали. Тогда он их спросил, отказываются ли они от выполнения приказа? На это они тоже ответили молчанием. На этом и разошлись. Ельцин был мрачнее тучи…

Но Грачёв уже действовал без оглядки на других силовиков. В 7:00, под прикрытием пулемётного огня со всех окружавших Белый дом БТРов, десантники и армейский спецназ пошли вперёд. В ответ из окон не только Белого дома, но и с крыш близлежащих домов прицельным огнем из автоматов и снайперских винтовок им ответили боевики Ачалова и Макашова.

Начался бой. Со обеих сторон были большие потери. Как это всегда бывает, атакующие пострадали сильнее. Тем не менее, в течение первого часа ими был захвачен стилобат, все подземные помещения, и коммуникации. Однако само здание оставалось в руках оборонявшихся. Атакующие заняли удобные позиции уже на самых подступах к Белому дому и приготовились к следующему броску. Затем, в течение ещё одного часа, атакующие проникли на первый этаж и частично там закрепились.

Дальнейшее их продвижение оказалось невозможным из-за того, что оборонявшиеся заняли удобные позиции внутри здания, и продолжение штурма привело бы к огромным для атакующих потерям.

В 9:00 на Калининский (ныне – Новоарбатский) мост выехали шесть танков Кантемировской дивизии. Ещё больше десятка танков выстроилось напротив Белого дома на противоположной стороне Москвы-реки, вдоль набережной Тараса Шевченко.

На мост приехал Грачёв. Подойдя к одному из танков, он о чём-то поговорил с его командиром. После недолгого разговора командир кивнул, откозырял генералу, и скрылся внутри башни. Развернув пушку в сторону Белого дома, танк выстрелил. Снаряд попал в центр здания, в окно 12 этажа. Через короткий промежуток времени и другие танки на мосту начали стрелять. Всего было выпущено 12 снарядов. Часть из них были зажигательными, часть – бронебойными болванками. В прессе есть утверждения, что некоторые снаряды были осколочно-фугасными, но документального подтверждения этих слухам нет.

В результате этого обстрела в Белом доме начался пожар. Очень скоро горели уже все этажи выше двенадцатого. А снизу оборонявшихся уже два часа подпирали тульские десантники и пехота 27-й бригады. Со стороны Рочдельской улицы и с других сторон начали наступление бойцы дивизии Дзержинского и таманцы.

В этот момент проснувшийся Ельцин снова издал какой-то очередной указ о введении, ещё раз, чрезвычайного положения, о недопустимости чего-то там одного и желательности чего-то другого. Но в пылу сражения уже никто не обращал внимание на его инициатора, и указ этот остался незамеченным…

После обстрела из танков наступавшие продолжили атаку. Теперь они подогнали БТРы ещё ближе к Белому дому и из крупнокалиберных пулемётов начали плотным огнем обстреливать нижние этажи. После такой «артподготовки» защищавшиеся вынуждены были покинуть обстреливаемый этаж. А пулемёты тут же начинали обрабатывать следующий. И так они поднимались постепенно всё выше и выше. Сверху же оборонявшихся плотно держал бушевавший пожар. В течение следующих нескольких часов наступавшим удалось освободить от противника ещё два этажа.

К середине дня противники Ельцина оказались зажаты в промежутке между третьим и двенадцатым этажами. Тут уже всем участникам с обеих сторон стало очевидно, что сопротивление бессмысленно.

Примерно в 15:00 настал черёд «Альфы» и «Вымпела». С этими спецподразделениями вышла следующая история. После «странной» встречи с Ельциным с ними долго беседовали Коржаков и Барсуков.

Существуют различные версии, чем закончились эти переговоры. Все сходятся на том, что Коржаков (передавая требование Ельцина) дал твёрдую установку на максимально жёсткое подавление сопротивления, «чтоб впредь неповадно было». Попросту говоря, Коржаков поставил задачу всех убить. Особенно делался акцент на руководстве «бунтовщиков»: Хасбулатове, Руцком, Ачалове и Макашове.

Но дальше – версии различаются. Каноническая версия состоит в том, что «Вымпел» в конечном итоге отказался участвовать в операции. И что Ельцин им этого не простил: подразделение было расформировано, а сотрудники были переведены из штата ФСО в МВД. Разумеется, большинство из них просто подало рапорты на увольнение. А вот «Альфа», будто бы, согласилась пойти на штурм.

Но документы (в том числе видео- и аудиозаписи, имеющиеся в открытом доступе) свидетельствуют, что в операции участвовали и «Альфа», и «Вымпел». Наша версия состоит в том, что, по всей видимости, до операции и в ходе её, руководство и бойцы «Вымпела» не скупились на эпитеты в адрес Ельцина, Коржакова и Барсукова. За это и поплатились расформированием подразделения. А бойцы и командиры «Альфы» были несколько дипломатичнее, поэтому судьба была к ним более благосклонна.

Справедливости ради нужно сказать, что использование «Вымпела» в данной операции было абсолютной глупостью. «Вымпел» — это диверсанты, которые работают автономно в тылу противника и совершают диверсии на его коммуникациях. К лобовому штурму многоэтажных зданий с засевшим и хорошо укрепившимся там противником они совершенно не приспособлены. В значительной степени именно этим объясняются возражения руководителей «Вымпела» по поводу участия в той операции.

«Альфа», как подразделение антитеррора, конечно же в большей степени подходила для выполнения поставленной задачи. Видимо, поэтому руководство «Альфы» было не так активно в отказе от участия в этой операции. Но в соответствии со всеми их методиками (которые нацелены прежде всего на минимизацию потерь среди заложников и бойцов подразделения), любая антитеррористическая операция должна начинаться с попытки мирно договориться с засевшими в здании террористами.

Старших офицеров «Альфы» учили вести такого рода переговоры, налаживать контакт, психологически влиять на противника, располагать к себе, вызывать доверие и так далее. Разумеется, командиры «Альфы», вполне резонно считали, что было бы глупо не использовать эти навыки и в данной ситуации, тем более что они имели дело не с террористами, а депутатами Верховного совета и их защитниками.

Ельцинская же сторона возражала на это, что, поскольку в здании фактически уже не было заложников, и все, кто хотел уйти, такую возможность имели, то и нечего цацкаться: остались одни преступники, и их нужно просто уничтожить.

Насколько мы можем судить, эта дискуссия ничем так и не закончилась, и «Альфа» с «Вымпелом» пошли вперёд без какого бы то ни было заранее разработанного плана, предполагая импровизировать и решать всё на месте по ситуации. Как потом вспоминали сами участники операции, одно они понимали хорошо: если они (хорошо подготовленные и тренированные профессионалы) не решат эту задачу, то она всё равно будет решена. Но уже традиционным русским методом, то есть силами обычных солдат-срочников: десантников, пехоты, танкистов и других. С соответствующими потерями и чудовищной кровью с обеих сторон…

Возглавил операцию подполковник «Альфы» Владимир Келихсаев. Группа, которой он руководил, села в два БМП и дважды обогнула Белый дом, выбирая удобное место для начала операции. В ходе этой рекогносцировки Келихсаев заметил, что перед главным входом в Белый дом со стороны набережной стоял одинокий сержант милиции с громкоговорителем, который активно переговаривался как с защитниками Белого дома, так и с атаковавшими их бойцами. И, как это ни странно, обе стороны нет-нет, да слушались маленького сержанта, и ему даже удавалось иногда добиться прекращения огня для выноса раненых.

Жизнь полна чудес. Этот сержант (Геннадий Сорокин) действовал по собственной инициативе, на свой страх и риск. Он невероятно рисковал, стоя под перекрёстным огнем. Но в этом он видел свой долг милиционера и просто стремился минимизировать потери в этой братоубийственной бойне. Это был такой народный тип, современный Василий Тёркин, простой русский мужичок с добрым, усатым лицом.

Это было невероятным везением, и Келихсаев по достоинству оценил выпавший ему шанс. Он немедленно остановил БМП и, взяв валявшийся на земле кусок колючей проволоки, намотал на него бинт из индивидуального перевязочного пакета. С таким импровизированным флагом он пошёл по лестнице наверх, к сержанту Сорокину. За ним цепочкой шла вся его группа. Подойдя к Сорокину, он представился и попросил его сообщить по мегафону защитникам Белого дома, что с ними хочет говорить подполковник «Альфы».

Из окон Белого дома увидели, что перед главным входом выстроилась группа «космонавтов». Там сразу поняли, что против них бросили «Альфу». После обращения Сорокина стрельба стихла, и Келехсаев, положив оружие на землю и подняв вверх свой «флаг», предложил себя и нескольких своих товарищей в качестве переговорщиков.

Но тут вдруг началась ураганная стрельба с другого берега Москвы-реки, от гостиницы «Украина», которая, впрочем, быстро закончилась. Келехсаеву сообщили, что убит боец «Альфы» младший лейтенант Геннадий Сергеев. «Альфу» явно провоцировали на силовой вариант завершения операции. Келихсаеву стоило больших усилий проявить самообладание и не поддаться на провокацию.

В этот момент открылись двери главного входа и оттуда вышли двое мужчин без оружия. Они жестами пригласили Келехсаева и сопровождавших его двух бойцов внутрь здания. Келихсаев отправился на переговоры.

Зайдя внутрь здания и поднявшись на третий этаж, он прошёл в зал заседаний Верховного совета и выступил перед депутатами. Он сказал в общем-то очевидные вещи, которые депутаты понимали и без него: шансов не было, здание было полностью окружено, а перед военными стояла задача уничтожить всех, кто в нём находился. Он предлагал довериться ему, он гарантировал всем жизнь, если они сдадутся сейчас и покинут здание.

Разумеется, всё это были банальные слова, которые и должен был говорить офицер-переговорщик. Но профессионализм Келехсаева состоял и в том, что он говорил это с правильными интонациями и со спокойным и уверенным, располагавшим к себе выражением лица, он показал себя властным и уверенным в себе человеком, словам которого хотелось верить. Он говорил, что самое главное сейчас – это остаться в живых, что договориться обо всём можно потом и так далее. То есть он делал всё ровно так, как его учили вести переговоры с террористами, захватившими заложников.

Но, поскольку он имел дело не с террористами, а с людьми, которые считали себя защитниками конституции и были уверены, что правда на их стороне, то было непонятно, сработает ли это сейчас. Правильный ли был выбран метод? Подходили ли методы психологического давления, разработанные для одной ситуации, к другой? Не окажется ли он просто в заложниках? Одним словом, Келехсаев очень сильно рисковал, оставшись безоружным в окружении вооружённых людей, которые к тому времени почти десять часов вели бой и уже фактически прощались с жизнью. Это была совершенная авантюра с его стороны.

Но она удалась! Сначала Хасбулатов, а потом и все остальные, включая Руцкого, согласились, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, и что нужно было сдаваться. Сам Хасбулатов, судя по его тогдашнему поведению, не очень рассчитывал остаться в живых, но он согласился с Келехсаевым в том, что у большинства депутатов и их защитников в случае сдачи есть хорошие шансы выжить. На том и порешили.

Около 17:00, выйдя из здания, депутаты и их сторонники погрузились в стоявшие внизу на набережной автобусы и отправились в следственный изолятор в Лефортово. Большинство из них достаточно быстро оказалось дома, но некоторым, прежде всего Хасбулатову, Руцкому, Ачалову, Макашову и другим предъявили обвинения в организации массовых беспорядков, и они были арестованы.

По воспоминаниям Коржакова, когда он с Барсуковым отвезли арестованных в Лефортово и вернулись в Кремль, Ельцин уже несколько часов «праздновал» победу. Барсуков протянул ему трофей: глиняную трубку Хасбулатова, найденную в его кабинете в Белом доме. Ельцин, явно куражась, картинно расколотил её о стену…

Всё было кончено. В ночь на 5 октября догорал Белым дом, а внизу, перед главным входом, лежала огромная куча оружия, оставленная при сдаче его защитниками. По официальной версии в результате штурма Белого дома с обеих сторон погибло 124 человека. Но очевидно, что это заниженные цифры. По оценке общества «Мемориал» всего документально зафиксирована гибель 829 человек. Но реальная оценка, по мнению «Мемориала», значительно выше, от 1000 до 1500 человек.

Содрогнувшись от ужаса, Москва начала постепенно возвращаться к мирной жизни. Подполковник Келехсаев за свой подвиг получил орден «За личное мужество». Сержант Сорокин не получил ничего.

Отпраздновав победу, Ельцин распустил сначала Моссовет, а потом и все советы в субъектах федерации, и немедленно приступил к очередному раунду редактирования уже принятого Конституционным совещанием проекта конституции. Он вносил и вносил в него всё новые корректировки уже без оглядки на Верховный совет, всё увеличивая президентские полномочия и сокращая власть парламента. Он усилил право президента единолично отправлять правительство в отставку, ещё сильнее усложнил процедуру импичмента, ещё раз отредактировал полномочия Конституционного суда и так далее.

Именно тогда в тексте конституции появился знаменитый «шедевр», поместивший прокуратуру в главу «Судебная власть». Всё это объясняется чрезвычайной спешкой, в которой проходила очередная доработка конституции под нужды Ельцина: ведь её текст нужно было опубликовать не меньше чем за месяц до референдума. Весь оставшийся месяц ельцинские правоведы (Шахрай, Собчак, Котенков и другие) в поте лица дорабатывали текст. Ельцин внимательно следил за их работой, вникая в каждую деталь.

Руководитель администрации президента Сергей Филатов в это время даже подвергал ревизии сам принцип разделения властей и говорил, что в предыдущий период «этот принцип был доведен до абсурда, а октябрьские события убедительно доказали, что чрезмерный упор на разделении властей ведёт к их конфронтации». Собчак шёл ещё дальше и говорил о том, что «излишки парламентаризма привели страну к событиям 3–4 октября», и что «парламентская республика для России – неприемлема».

Это было тем более странно, что никакой парламентской республики к октябрю 1993 года в России уже не было: с лета 1991 года в стране был президент с достаточно большим набором полномочий. Более того, никто и не предлагал никакой парламентской республики. Даже проект конституционной комиссии Верховного совета (комиссии Румянцева) предусматривал парламентско-президентскую республику по типу США. То есть авторы ельцинской конституции полемизировали с какими-то вымышленными оппонентами, которых в реальности в тот момент не существовало...

И вот, 9 ноября Ельцин выступил по телевидению и анонсировал новый проект конституции, который он и выносил на референдум. Он сказал, что этот «проект – плод трёхлетнего упорного труда. Над проектом работала Конституционная комиссия, затем – Конституционное совещание. На последней стадии – его Общественная и Государственная палаты. В этом деле участвовали лучшие юридические силы страны…».

И 11 ноября проект новой конституции был, наконец, опубликован в печати. Строго говоря, этот текст был вынесен на референдум лично президентом Ельциным (что было вполне, кстати, конституционно), поскольку в его окончательной редакции проект не был одобрен даже тем декоративным Конституционным совещанием, которое Ельцин собрал летом в пику Верховному совету. Но после 4 октября на это уже мало кто обращал внимание: победителей не судят.

Параллельно разворачивалась избирательная кампания в обе палаты Федерального Собрания. Бывшие народные депутаты бывшего Съезда народных депутатов РСФСР (те самые, которых пушками и пулемётами несколько дней назад разогнал Ельцин) гневно заклеймили эти выборы как абсолютное беззаконие и гнусный спектакль, после чего, без долгих размышлений, приняли в них активное участие.

Забегая вперёд, скажем, что из 450 мест в нижней палате (Государственной Думе) Федерального Собрания 86 мест (около 20%) выиграли эти бывшие народные депутаты. Многие непримиримые оппоненты Ельцина (такие как, например, Бабурин и Исаков) вновь оказались народными избранниками.

Но главная интрига этих выборов состояла в другом. И Ельцин, и Гайдар посчитали, что после разгона Верховного совета победа у них в кармане. Но каждый эту победу видел по-своему.

Гайдар считал, что в этот раз он оказал Ельцину настолько очевидную и серьёзную услугу, что у Ельцина просто нет другого варианта, как поддержать гайдаровскую партию «Выбор России» в ходе этой избирательной кампании. И после её неизбежной победы сформировать однородное реформаторское правительство, которое, без оглядки на красно-коричневых коммуно-патриотов и разнообразных «матёрых товаропроизводителей», проведёт, наконец, быстрые и эффективные реформы.

Ельцин же так не считал. Мы уже писали, что с весны 1992 года он смотрел на Гайдара с большой симпатией, но и с опаской. И всё, что в Гайдаре ему импонировало: и его молодость, и компетентность, и умение просто и понятно объяснять сложные вещи, и его мужество, и то, что его любят в демократических кругах и в среде интеллектуалов, – всё это одновременно и пугало Ельцина.

Он всей своей звериной интуицией чувствовал в Гайдаре человека следующего поколения, политика другого уровня и других горизонтов. Он понимал, что Гайдар – это человек, который лучше него подходит для того, чтобы вести Россию дальше, в неведомый ему мир демократии и свободы, в рынок и в постиндустриальный мир, в XXI век, в ту жизнь, которая будет после фукуямовского «конца истории».

Но именно этого он и не мог позволить. Зря, что ли, он устроил эту бойню в центре Москвы и едва не спровоцировал гражданскую войну? Уж точно не для того, чтобы стать свадебным генералом и отдать бразды правления этому милому юному толстячку! Ельцин не видел никакого смысла в том, чтобы, вырвав с кровью у своих врагов всю полноту власти, уже через месяц своими собственными руками смастерить себе соправителя, с которым он вынужден будет считаться, искать компромиссы, опять идти на уступки…

Да и ребята, которые во всей этой грязи вывалялись по полной программе (Коржаков, Грачёв, Барсуков, Ерин и другие) не поняли бы этого. Сказали бы: это мы что, для этого «доцента» старались, что ли? Мы для тебя надёжа-государь пуп рвали и грех на душу брали. Ты уж не обессудь, но так мы не согласны. Ты давай не дури, иди, правь самодержавно, без всех этих умников. А мы тебя подопрём. И кому надо – завсегда рот заткнём. Ты только мигни…

Нет, не такой был Ельцин человек, чтобы властью делиться. Я, мол, эту корону кровью умыл. И она теперь по праву – моя. И ничья больше. Не отдам. Сам буду править. Один. Точка.

Это был переломный момент его правления. До этих пор считалось, что Ельцин был «первым среди равных». Что он был ставленником так называемых «демократов», и этих демократов можно было более или менее ясно идентифицировать: частью как отцов-основателей Межрегиональной группы, частью как активистов Демократической России, частью как членов гайдаровской команды. И как бы само собой разумелось, что не только у членов этой неформальной «партии» был лидер – Ельцин, но и у лидера была обязанность прислушиваться к мнению «партии» и опираться на её поддержку не просто так, а всё-таки придерживаясь её ценностей и её целей.

Именно при поддержке этих людей он пришел к власти. Именно благодаря им, он её удержал и стал тем, кем стал. Но после случившегося 3–4 октября он вдруг всем своим существом почувствовал, что связь с этими людьми, которая всё это время тяготила его, ему больше не нужна. Он понял, что государство, как сильная норовистая лошадь, долго брыкалось и сопротивлялось, но, наконец, покорилось ему. Он почувствовал, что подчинил его своей воле, и оно уже управляется им.

Как воспитанник командно-административной системы, скроенной ещё по сталинским лекалам, он понимал всю первобытную суть государства как машины насилия. Все эти рассказы про сдержки и противовесы, конкуренцию властей и общественный договор его мало трогали. Он отдавал должное изяществу этих интеллектуальных построений и даже в чём-то соглашался с ними.

Но он знал главное: полицейский сапог и танки в городе – это аргумент, который бьёт любые бумажные законы и правила. Когда говорят пушки – молчат не только музы. Затыкают рот даже самые разудалые краснобаи. И, следовательно, тот, кто этими пушками управляет, и есть настоящая власть. В сущности, только это и есть государство. А остальное – демагогия и праздные рассуждения столичных бездельников. Остальное существует лишь постольку, поскольку в наличии есть защищающая это «остальное» машина принуждения.

Ельцин никогда глубоко не изучал ни истории, ни науки об обществе, ни того пути, который прошла эта наука за тысячи лет своего существования от Аристотеля до наших дней. Его теоретический багаж в этом вопросе исчерпывался тем вульгарным марксизмом, которым его пичкали в институте и, позже, на партийной работе в аппарате сначала обкома, а потом ЦК КПСС. И у него, разумеется, в голове сидели лишь ленинские формулировки про то, что «государство – это машина для угнетения…», и что «государство – это аппарат насилия…».

Поэтому, когда в практической жизни он сам пытался как-то иначе, не на голом насилии, выстроить некое правильное, «доброе» государство, которое он мысленно рисовал в своём воображении, он всякий раз натыкался на бесконечную говорильню, саботаж и воровство. Он всё больше убеждался в том, что «народ по-хорошему не понимает». Особенно это касалось его политических оппонентов: стоило попытаться договориться с ними миром – они мигом садились на голову.

Человек, воспитанный на догматическом марксизме, не мог воспринимать всё это иначе, чем «болото», «загнивание» и «торможение». Он видел в этом только «отжившие формы», которые лишь мешали историческому «прогрессу». И тут память услужливо подсказывала марксистскую формулировку про то, что насилие — это повивальная бабка истории. И всё становилось на свои места: ради «прогресса» можно было и пострелять. Исторически это было оправдано.

Российское общество в силу своей истории вообще очень толерантно к насилию. А когда это насилие ещё и обосновывается как неизбежное и прогрессивное, то и подавно тянет применять его всякий раз, когда попытки найти компромисс более щадящими способами кажутся безуспешными.

Внутри этой картины мира совершенно не было места для осознания того обстоятельства, что за пределами машины насилия стоял намного более важный вопрос о контроле над этой машиной. Как организовать этот контроль так, чтобы он не оказался в руках злонамеренных людей? Должен ли человек, который контролирует машину, сам подчиняться кому-то? И что делать, если он не подчинится установленным для него правилам? И что делать если эту машину не контролирует вообще никто, и она предоставлена сама себе?

Императрица Анна Иоанновна, призванная петровской элитой на царство на определённых условиях («Кондициях»), став императрицей, публично разорвала их и стала царствовать самодержавно. Именно это и случилось после октябрьских событий 1993 года: Ельцин разорвал свою связь с демократами и, почувствовав в своих руках все рычаги управления машиной насилия, осознал, подобно Людовику XIV, что «государство – это я».

Ельцин в силу своей природы и своей биографии представлял собой чистейший образец некоего древнего персонажа, для которого стремление к власти не требовало никакого обоснования и само по себе являлось добродетелью настоящего героя. Для такого героя власть являлась естественным и само собой разумевшимся призом за подвиги, совершённые для её достижения. Зачем ему власть, и что он собирался с ней делать – это вопросы, которые не задавались, поскольку всякий миф заканчивался тем, что герой получал в своё распоряжение престол. Что происходило с ним дальше – неведомо…

Именно поэтому ключевым вопросом для Ельцина был контроль над силовым блоком. Он раз за разом, снова и снова редактировал эту часть проекта конституции с тем, чтобы как можно яснее и чётче прописать свой личный, персональный контроль над всей машиной насилия: как над армией, так и над всеми спецслужбами. И именно в таком виде конституция и была предъявлена народу для референдума.

Что же касалось выборов в Федеральное Собрание, то ситуация с ними оказалась неожиданной.

Хорошо знавший эту сторону Ельцина Шахрай очень быстро понял, чего хотел (но не говорил) Ельцин. Он знал, что внутри гайдаровской команды был внутренний конфликт между Гайдаром и Шохиным. И что Шохину симпатизировал Черномырдин. И что Черномырдин, в силу своего положения, не хотел уступать место премьера Гайдару. Эти обстоятельства сказались, в том числе, и на результатах выборов.

Сам Гайдар свои отношения с Черномырдиным описывает так: «…у меня с ним были приличные отношения в то время, когда он работал под моим началом, вполне спокойные. Он вёл себя порядочно, в премьеры не лез. Был такой момент, когда стало ясно, что у меня есть серьёзный шанс вылететь из кресла, и был набор людей, которые начали суетиться. А Черномырдин – нет. Он вёл себя достойно. Единственный момент, когда мне с ним было очень тяжело, когда и его и меня поставили в очень сложное положение, это конец 93-го, начало 94 года – когда я, почти официальный его преемник на этом посту, работал его первым замом. Это никому бы не понравилось. Это было время, когда отношения между нами были напряжёнными».

Гайдар был уверен, что Ельцин в любом случае поддержит его. Поэтому довольно самонадеянно принялся формировать список своей партии на выборах в Думу. И вместо того, чтобы сформировать широкую реформаторскую коалицию, взяв в неё все проправительственные силы от Черномырдина до Чубайса, он решил сформировать её только из своих твёрдых (как ему в тот момент казалось) сторонников и людей, выбор которых (опять же – как ему казалось) одобрил бы Ельцин.

Это была ошибка. Гайдар, при всём его уме, повёл себя очень наивно и беспечно. Впрочем, вся его последующая политическая карьера показала, что он, будучи незаурядным экономистом и мужественным человеком, в вопросах политической интриги оказался полным профаном.

Глядя сегодня на список, с которым гайдаровская партия «Выбор России» пошла на выборы, не испытываешь ничего, кроме недоумения. Как там оказался Полторанин? Человек, который методично уничтожал репутацию гайдаровской команды, и который покинул фракцию, не досидев до конца срока? Что там делал ныне видный единоросс Андрей Макаров, который вышел из партии буквально сразу после избрания в Думу? Как там оказалась Элла Памфилова? Характерно, что эта ныне активная сторонница Путина меньше, чем через год после избрания в Думу, вышла из фракции из-за того, что она была против правительства Черномырдина в «котором от реформ ничего не осталось»!

Можно назвать ещё несколько десятков фамилий, которые непонятно каким образом оказались в этом списке, и которые предали своего лидера сразу же, как только у них появились более интересные перспективы. Теперь уже очевидно, что многие (если не большинство) фигурантов этого списка стремились в него попасть не потому, что были искренними сторонниками Гайдара, а потому, что рассчитывали на те привилегии, которыми, по их мнению, должны были обладать депутаты правящей партии…

Достаточно сказать, что сразу после выборов во фракции «Выбора России» было 78 депутатов, к концу же полномочий этой Думы (а она в первый раз выбиралась всего на два года) их осталось лишь 47 человек. 31 член фракции (40%) в течение этого короткого периода предпочли выйти из неё и присоединиться к другим партиям и группам. Наверное, излишне говорить, что большинство из них никогда не оказались бы в депутатском кресле, если бы не поддержка Гайдара и не включение их в его партийный список.

И совершенно непонятно, почему в этом списке нашлось место для Полторанина, но не нашлось для Шохина. Нашлось для Памфиловой, но не нашлось для Меликьяна. Нашлось для Макарова или Бунича (непримиримого критика приватизации), но не нашлось для Шахрая или Калмыкова. И, наконец, совершенно непонятно, почему в нем не оказалось Черномырдина, но оказался, например, Авен, который вообще никак не проявил себя ни как политик, ни как депутат…

Вот как Шохин описывает это эпизод: «…Я Егора спрашиваю: Егор, ты формируешь список?» – «Да». – «Можешь мне объяснить, почему многие члены кабинета мимо кассы пролетают?» Он говорит: «Ну, вы же профессионалы-технократы, зачем вам политикой заниматься?»

Очевидно, что это была лишь отговорка. Чем технократ Чубайс отличался от технократа Шохина было более-менее ясно: он был намного ближе Гайдару в личном плане. Их связывала долгая дружба, и в его лояльности Гайдар ни минуты не сомневался. Чего он не мог сказать о Шохине. Хотя Шохин, разумеется, был вполне квалифицированным человеком и полностью разделял общее направление гайдаровских реформ.

Далее Шохин вспоминает: «… говорят у Явлинского плохие советники потому, что не советовали ему создавать коалиции. А советники Гайдара лучше? Они ему говорили: «Формируем список только из своих, берём власть в свои руки.» А расширить коалицию? Это хорошие советники, которые не советуют вам создавать коалицию с людьми, готовыми к сотрудничеству?».

Но, повторимся, ситуация, на наш взгляд, была ещё глупее. Чем Шохин «хуже» Чубайса, допустим, было понятно. Но чем Шохин был хуже Полторанина, а Шахрай – Памфиловой? И уж тем более – чем они хуже каких-то Макарова или Александрова? Этот шаг Гайдара до сих пор не поддается объяснению...

Разумеется, и Шахрай, и Шохин, и все остальные не попавшие в список «Выбора России» деятели правительства, при молчаливом согласии Черномырдина (по одним причинам) и Ельцина (по другим), быстро организовали свою партию. Назвали они её «Партией российского единства и согласия» (ПРЕСС) и пошли на выборы своим списком. Инициатором создания этой партии выступил Шахрай. Он же её и возглавил.

Но даже с учётом этой ошибки Гайдар был бы вправе рассчитывать на победу, если бы его поддержал Ельцин. Инерция октябрьского триумфа была такова, что если бы Ельцин однозначно поддержал Гайдара так же, как Гайдар в трудную минуту поддержал его, то всё могло пойти по-другому: Ельцин в тот момент казался воплощением власти и силы, и это притягивало людей.

Но Ельцин воспользовался старым принципом «разделяй и властвуй» и столкнул в борьбе за голоса избирателей тех, кто мог бы выступить консолидировано. Он рассуждал, по всей видимости, так: обе партии ищут моего покровительства, а их лидеры хотят оставаться при власти. Моей власти. Выступая двумя списками, они суммарно наберут примерно столько же голосов, сколько набрали бы, выступи они единым списком. И все эти голоса, так или иначе, будут лояльны мне. Таким образом, я ничего не теряю. Но теряет каждый из них в отдельности: у каждого из них власти будет меньше, чем если бы они объединились. Вот и хорошо: тем меньшую опасность они будут для меня представлять.

И Ельцин не поддержал никого. Он просто отмолчался. Мы знаем, что Ельцин никогда не поддерживал людей, которые и без такой поддержки были бы за него. В определённом смысле он вёл себя рационально: зачем было тратить ресурс, когда ситуация этого не требовала?

Но, даже если оставить в стороне моральный аспект, всё равно придется признать, что Ельцин, как и Гайдар, в этот момент совершил ошибку: при его поддержке Гайдар набрал бы больше голосов за счёт лояльных власти избирателей, и, следовательно, суммарный выигрыш в том числе и Ельцина был бы больше. Ведь не секрет, что во все времена была, есть и будет большая группа избирателей, которые лояльны любой власти, какой бы она ни была. И эти люди всегда голосуют за текущую власть просто потому, что она власть.

Но Ельцин Гайдара не поддержал, и эти избиратели за «Выбор России» не проголосовали. И сколько бы Гайдар в ходе избирательной кампании ни пытался изображать собой партию власти, эти избиратели всё поняли правильно: какая же ты власть, если в твою поддержку не выступают ни президент, ни премьер?

Ельцин к тому моменту давно уже был одержим доктриной «президента всех россиян» и пытался выставить себя неким общенациональным лидером, находившимся «над схваткой». Эта его мегаломанская доктрина, несмотря на то что она не имела ничего общего с реальностью (ведь у него было много противников почти во всех слоях населения), управляла им до конца жизни и не позволяла ему полноценно участвовать в политической борьбе.

Он считал ниже своего достоинства выступать в поддержку какой-то одной партии против другой. Всякий раз, когда он вступал в политическую полемику, это подавалось им не иначе, как спасение отечества от неких глобальных и абстрактных опасностей, типа «реставрации коммунизма» или «наступления на демократию».

Межпартийная же борьба воспринималась им как мелкая возня, недостойная человека его масштаба. (В этом отношении Путин – лишь продолжатель ельцинской традиции, которую, впрочем, он творчески развил и довёл до абсурда, умудрившись обзавестись собственной партией, но так и не вступив в неё).

Желая оставаться «над схваткой», Ельцин не только благосклонно не мешал расколу внутри его команды, но и проспал возрождение коммунистической партии (под новым названием КПРФ), а также прозевал появление жёстко популистской либерально-демократической партии во главе с её лидером – невероятным харизматиком Владимиром Жириновским.

Коммунисты возвращались на политическую сцену медленно. После августовского путча 1991 года, 6 ноября, Ельцин своим указом запретил КПСС и Коммунистическую партию РСФСР. Однако практически весь 1992 год по иску депутатов Верховного совета в Конституционном суде шло рассмотрения дела о законности этого ельцинского указа. 30 ноября 1992 года Конституционный суд принял решение, суть которого состояла в том, что, хотя в целом указ устоял, он был отменён в части запрета на местные организации коммунистической партии.

Этим решением, разумеется, воспользовались бывшие партийные функционеры аппарата КПСС (Зюганов, Купцов и другие). Они быстро создали необходимое количество местных ячеек и переучредили коммунистическую партию, назвав её Коммунистической Партией Российской Федерации (КПРФ). Уже через год, к выборам 1993 года, это была сильная партия, имевшая представительство во всех регионах России.

Тут будет уместно сказать, что в российском общественном мнении есть устойчивое заблуждение, что Ельцин, будто бы, был противником суда над КПСС и, якобы, всячески препятствовал тому, чтобы такой процесс состоялся. Это не так. Упомянутый выше процесс в Конституционном суде, который вошёл в историю под названием «Дело КПСС», был следствием как раз указов Ельцина о запрете КПСС, а его представители в суде (Бурбулис, Федотов, Шахрай и другие) выступали активно и достаточно эффективно.

Суд признал, что в стране «в течение длительного времени господствовал режим неограниченной, опирающейся на насилие власти узкой группы коммунистических функционеров, объединённых в Политбюро ЦК КПСС во главе с Генеральным секретарём ЦК КПСС. … Руководящие структуры КПСС были инициаторами, а структуры на местах – … проводниками политики репрессий в отношении миллионов советских людей, в том числе в отношении депортированных народов. Так продолжалось десятилетиями…».

Так или иначе, но осенью 1993 года Ельцин имел вполне оформившуюся левую партию, которая уже не была традиционной ортодоксально-коммунистической, а была полна оппортунизма и ревизионизма, признавала частную собственность, заигрывала с церковью и националистами. Официально отказавшись от претензий на имущество КПСС и от правопреемства, она была неуязвима с юридической точки зрения, и поэтому нынешние претензии к Ельцину либо объясняются некомпетентностью, либо они должны быть переформулированы как-то иначе, поскольку суд над КПСС состоялся, и Ельцин его фактически выиграл.

Что касается ЛДПР, то её создали выходцы из «Демократического Союза» (ДС) Валерии Новодворской – Владимир Богачёв и Владимир Жириновский. Это были два очень странных персонажа. Достаточно сказать, что Богачёв был изгнан из ДС с формулировкой «за предательство».

Создав же ЛДПР, они немедленно поругались, и Богачёв исключил из партии Жириновского «за сотрудничество с органами госбезопасности». Недолго думая, Жириновский, в свою очередь, изгнал из партии Богачёва и одержал верх в этой схватке. Так он и руководил ею до своей смерти, больше тридцати лет.

Помимо уже упомянутых, в выборах участвовали ещё много партий. В частности, нужно отметить вновь созданную именно к этим выборам леволиберальную партию «Яблоко» во главе с Григорием Явлинским, Аграрную Партию (лидер – Михаил Лапшин), которая фактически являлась филиалом КПРФ в деревне, центристскую Демократическую Партию (Николай Травкин) и Партию «Женщины России» (Алевтина Федулова), созданную бывшими активистками коммунистических женских, молодежных и детских организаций СССР.

Нетрудно заметить, что вся интрига избирательной кампании крутилась вокруг противостояния доминировавшего левого дискурса с фактически единственной правой партией – гайдаровским «Выбором России». То есть с партией, которая, к тому же, по общему мнению, была ответственна за тяжело шедшие рыночные реформы. Частично к ней примыкала правоцентристская ПРЕСС, но это и всё. Остальные партии размещались в промежутке между традиционным ортодоксальным марксизмом и вариациями европейской социал-демократии.

В этих условиях отсутствие поддержки со стороны Ельцина было фатальным и предрешило исход борьбы. По результатам выборов Ельцин получил абсолютно левый парламент, двигаться с которым дальше по пути либеральных рыночных реформ едва ли было возможно.

На финише избирательной кампании опять отличился Полторанин. Будучи первым вице-премьером и главной Федерального информационного центра (объединившего почти все метровые телевизионные каналы и другие СМИ) при распределении телевизионного эфира между партиями как-то непропорционально много времени он выделил ЛДПР.

Наивный расчет Гайдара на то, что в обмен на «проходное» место в списке Полторанин обеспечит его партии поддержку Ельцина и «режим наибольшего благоприятствования» в СМИ (а Гайдар на собственной шкуре уже познал силу медиа), блестяще провалился.

Сейчас уже невозможно установить, почему вышло так, что фигурант списка «Выбора России» выделил столько эфира своему сопернику, но это факт: Жириновский весь месяц раздавался из каждого утюга. Он воспользовался этим подарком очень эффективно. Целыми днями он выступал перед телезрителями и обещал им всё, что взбредет в голову: женщинам – богатых и непьющих мужей, мужчинам – дешёвую водку, старикам – заботу и большие пенсии, солдатам – досрочную демобилизацию, генералам – войну, а всем вместе – большие зарплаты и счастливую жизнь.

Он был обаятелен, в меру смешон, очень трогателен и совсем не вписывался в общий ожесточённый и напряжённый дискурс. Он нёс полную ахинею, агрессивная имперская риторика сменялась у него яркими детскими воспоминаниями, он был абсолютно искренен и гротескно вульгарен. И он подкупал своей свежестью и раскованностью.

Результаты выборов в Государственную Думу, которые прошли 12 декабря, опровергли все прогнозы аналитиков и не могли не обескуражить даже самого искушённого наблюдателя. (Нужно заметить, что в тот день выборы не состоялись в Татарстане и Чечне. Но если в Чечне они так никогда и не состоялись, то в Татарстане они все-таки прошли спустя два месяца, после подписания договора между Татарстаном и Россией, т.е. в марте 1994 года).

Как известно, половина Думы избиралась по партийным спискам, а половина – по мажоритарным округам (при 5% проходном барьере). Результаты были следующими.

ЛДПР набрала по партийным спискам почти 23% или 59 мест. По мажоритарным округам (где влияние федеральных СМИ было несравненно ниже) её результат был значительно слабее: сторонники Жириновского получили лишь 5 мандатов.

«Выбор России» (С Полтораниным в списке (!) – ещё одна ошибка Гайдара) по партийным спискам набрал 15,5% или 40 мест. По мажоритарным округам Гайдар выступил хорошо: его сторонники получили 24 места.

КПРФ по партийным спискам набрала 12,4% голосов, что дало им 32 места в Думе. 10 мест добавили коммунистам выборы по мажоритарным округам.

Примерно одинаковое (около 8%) количество голосов по партийным спискам набрали «Женщины России» и Аграрная партия, получив по 21 месту. При этом женщины России добавили себе при выборах по мажоритарным округам всего 2 места, в то время как Аграрная партия прибавила 16 мест.

Чуть меньше – 7,8% и, соответственно, 20 мест – при голосовании по партийным спискам получила партия «Яблоко». В мажоритарных округах она добрала ещё 7 мест.

Почти 7% (18 мест) по партийным спискам получила партия Шахрая и Шохина ПРЕСС, и ещё 4 места она выиграла в мажоритарных округах.

И замыкала список победителей этих выборов Демократическая Партия России (ДПР) Николая Травкина, набравшая по партийным спискам 5,5% (14 мест), не взяв при этом ни одного места по мажоритарным округам.

Остальные партии не преодолели 5% барьера и, следовательно, в Думу не прошли. Совокупно они выиграли в 21 мажоритарном округе и дополнили группу независимых беспартийных депутатов, выигравших в других мажоритарных округах ещё 130 мест.

Из проигравших партий следует выделить Российское Движение Демократических Реформ (РДДР) Анатолия Собчака, набравшее 4%, и Гражданский Союз Аркадия Вольского, который набрал 2% голосов.

Их проигрыш показывает, что реальное электоральное влияние «демократов первой волны» из МДГ (Собчак и другие) и «красных директоров» (Вольский и другие) к концу 1993 года стало маргинальным, и на сравнительно свободных и демократических выборах они не были поддержаны народом. Следовательно, влияние, на которое они претендовали в ельцинском окружении, не соответствовало их реальному политическому весу.

При этом характерно, что, если первых («демократов») Ельцин слушал всё меньше и меньше, то влияние вторых («красных директоров») в тот момент было существенным, и Ельцин старался учитывать их позицию при принятии решений. Это ярко иллюстрирует то обстоятельство, что Ельцин отнюдь не был «электоральным роботом» (иначе бы он не слушал ни тех, ни других). Он в большей степени прислушивался к собственной интуиции, которая, разумеется, всегда больше благоволила «крепким хозяйственникам».

Очевидно, что результат ЛДПР был большим сюрпризом для всех, включая и Ельцина. Эта электоральная аномалия целиком и полностью объяснялась медийной активностью Жириновского и головотяпством (если не предположить чего-то более серьёзного) Полторанина. Никогда после этого Жириновский уже не показывал подобных результатов. На всех следующих думских выборах результат ЛДПР колебался в интервале от 6 до 13%.

Увидев эти фантастические 23% ЛДПР, известный публицист Юрий Карякин не мог скрыть своего изумления и заявил в прямом эфире: «Россия, одумайся! Ты одурела!».

Неудивительно, что сразу после этих выборов Ельцин без колебаний уволил Полторанина со всех постов, хотя тогдашние правила не требовали от правительственных чиновников сложения полномочий в случае избрания в Думу. Так, например Гайдар, Фёдоров, Чубайс, Шахрай, Шохин и многие другие остались в своих креслах даже став депутатами.

Снова повторилась та же история, что и с Бурбулисом: человек, которому Ельцин был обязан тем, что после октябрьского пленума 1987 года не канул в лету, чьими чисто медийными усилиями (включая прямой подлог) Ельцин неожиданно для самого себя вдруг стал народным трибуном, теперь, когда тот оказался Ельцину не нужен, был выброшен на свалку и мгновенно забыт. Чуть больше, чем полгода назад, он обеспечил президенту победу на референдуме. И вот теперь Полторанин оказался не у дел…

(Впоследствии Полторанин превратился в довольно экзотический персонаж, который то беспрерывно материл Ельцина, ставя ему в вину «ограбление народа», пьянство и развал СССР, то вдруг начинал выступать с лозунгами «спасения белой расы от наступления инородцев»).

Параллельно с выборами в Думу, прошли ничем не примечательные выборы в верхнюю палату Федерального Собрания – Совет Федерации. Эти выборы запомнились лишь тем, что на них в первый и последний раз членов Совета Федерации выбирали на прямых выборах. После этого, их никогда уже фактически не выбирали, а лишь назначали по всё более и более замысловатой и недемократической процедуре, которую уже даже и выборами назвать язык не поворачивается.

Так или иначе, но неудовлетворительные результаты выборов в Думу не смутили Ельцина. Скорее всего потому, что он не придавал им большого значения. Его больше интересовал референдум по «его» конституции. Именно на успех этого референдума делал он основную ставку, поскольку именно в этой конституции была заложена ельцинская концепция государства, в котором весь «аппарат насилия» подчинялся бы ему. И, как мы уже писали, в случае успешного исхода этого референдума, Ельцин считал бы себя неуязвимым и полновластным правителем России безотносительно хороших или плохих для него результатов выборов в Думу.

Ельцинский референдум состоялся тогда же, 12 декабря. Его результат не мог не порадовать Ельцина: «за» проголосовало 58,43% россиян при явке 54, 81%. Конституция была принята, и Ельцин мог праздновать теперь уже окончательную победу: он, наконец, сосредоточил в своих руках всю ту власть, о которой мечтал, и к которой так долго стремился.

Справедливости ради нужно сказать, что для этой победы Ельцину пришлось пойти на хитрость: в своём указе о голосовании по проекту конституции он не стал употреблять термина «референдум», он назвал его «всенародным голосованием». Это было сделано специально: в противном случае ему пришлось бы пользоваться нормой Закона «О референдуме», при которой решение считалось бы принятым, если за него проголосовало бы более 50% от общего числа избирателей (как это было в случае с апрельским референдумом).

Таким образом, фактически проведя референдум, но назвав его никому неведомым «всенародным голосованием», Ельцин ушёл от необходимости следовать букве закона. И конституция была принята простым большинством от принявших участие в голосовании, но не большинством от общего числа избирателей: при общем числе избирателей в 106 миллионов человек, за неё проголосовало около 33 миллиона, то есть 31%.

Остаток года прошёл в праздновании Ельциным и его верными соратниками окончательной победы. Все враги были повержены и долгожданный приз – фактически единоличная власть над огромной страной – был у него в руках. Все остальные неприятности: Чечня, Дума, экономика и прочие проблемы в отсутствии сопротивления со стороны недоброжелателей казались ему тогда вполне решаемыми…

Глава 9. Ельцин. Власть.

Новый 1994 год Ельцин встретил пусть и не на вершине своей популярности, но точно на вершине власти. Все враги были повержены, и максимально возможная в тех условиях власть сосредоточилась в его руках.

Теперь, после принятия новой конституции, он мог практически самостоятельно формировать правительство. Через Думу ему нужно было проводить только кандидатуру премьера. При этом, в случае её неутверждения, у него было право распустить Думу. Естественно, это был сильный рычаг давления на депутатов: далеко не каждый из них был уверен, что вновь сумеет выиграть выборы.

Удачно для Ельцина (и для России в целом) складывалась и международная обстановка. Запад, наконец, осознал, что СССР – стал уже историей, и он имел дело со множеством новых и, как тогда казалось, демократических государств. Поэтому 10–11 января в Брюсселе прошла встреча глав государств-членов НАТО, на которой была принята программа «Партнёрство во имя мира». Это была программа установления дружественных отношений с государствами бывшего Варшавского договора, в том числе – и с государствами, возникшими на руинах Советского Союза.

Сегодня многие из этих государств уже стали членами НАТО. Некоторые (Грузия, Молдова и Украина) – всё ещё стремятся туда. А Россия теперь уже официально находится в статусе противника. Но тогда всё постсоветское пространство испытывало эйфорию от открытости Запада, и уже 8 февраля Украина, а 22 июня Россия официально присоединились к программе «Партнёрство ради мира».

14 января в Москву приехали президент США Клинтон (как раз из Брюсселя) и президент Украины Кравчук. Здесь они и подписали трёхстороннее заявление о порядке передачи России ядерных боеголовок с территории Украины, о компенсации и гарантиях безопасности Украины. Так завершился двухлетний процесс сосредоточения всего ядерного арсенала СССР в руках у России. Казахстан и Белорусия сделали это ещё раньше.

Теперь Ельцин стал ещё и главой мощнейшей ядерной державы, имевшей паритет с США. От всего этого просто захватывало дух. В Кремле праздновали победу.

Иначе обстояли дела в правительстве. Там после думских выборов повисла тягостная пауза. Хотя формально Черномырдин не входил ни в какую из партий, было ясно, что он держит сторону Шахрая и Шохина (ПРЕС) против «Выбора России» (Гайдар, Фёдоров, Чубайс).

Всё дело в том, что Ельцин держал интригу: даже после думских выборов он не делал никаких намёков на то, кого же он всё-таки видит премьером: Черномырдина или Гайдара. Разумеется, что в таких условиях действующий премьер старался максимально усложнить работу своему конкуренту. И, похоже, Ельцина это полностью устраивало: он как будто специально стравливал этих двух изначально вполне хорошо относившихся друг к другу людей.

Позволим себе ещё раз процитировать Гайдара:: «У меня с Черномырдиным были приличные отношения в то время, когда он работал под моим началом, вполне спокойные. Он вёл себя порядочно, в премьеры не лез. Был такой момент, когда стало ясно, что у меня есть серьезный шанс вылететь из кресла, и был набор людей, которые начали суетиться. А Черномырдин – нет. Он вёл себя достойно… Единственный момент, когда мне с ним было очень тяжело, когда и его и меня поставили в очень сложное положение, это конец 1993-го, начало 1994 года, когда я, почти официальный его преемник на этом посту, работал его первым замом. Это никому бы не понравилось. Это было время, когда отношения между нами были напряжёнными.»

Ситуация осложнялась ещё и тем, что думские выборы не дали ответа на вопрос, какая партия одержала верх. А значит – какой политический курс являлся очевидным выбором народа. Гайдар имел (с учётом одномандатников) самую большую фракцию в Думе, но она составляла всего 14,2% мест. Даже с учетом других партий демократической направленности (ПРЕС, Яблоко, ДР и других), они вряд ли контролировали больше 30–35% голосов. Но ситуация и внутри демократического лагеря была не очень конструктивной: все лидеры этих партий имели очень напряжённые личные отношения друг с другом.

В этих условиях Ельцин всё больше склонялся к тому, чтобы оставить Черномырдина премьером. Слишком очевидная публичная поддержка Гайдаром Ельцина 3–4 октября 1993 года сослужила ему плохую службу: с такой историей за плечами он не мог рассчитывать на конструктивный диалог с Думой, в которой не менее 25% голосов контролировали коммунисты и примкнувшие к ним аграрии и прочие выходцы из бывшей советской номенклатуры.

Хотя Черномырдин в этих событиях тоже занимал проельцинскую позицию, его роль была не такой публичной, и он сохранил свои тесные контакты с хозяйственным лобби, которое было хорошо представлено в Думе, в том числе и среди коммунистов. У Гайдара же таких контактов практически не было. Поэтому Черномырдин имел больше возможностей наладить конструктивную работу с Думой, чем Гайдар.

И хотя полномочия Думы были меньше в сравнении со Съездом народных депутатов и Верховным Советом, правительство, тем не менее, должно было иметь с ней конструктивные отношения – как с законодательным органом, утверждавшим, среди прочего, бюджет страны.

Все эти соображения и привели к тому, что Ельцин вдруг резко охладел к Гайдару, и Гайдар это понял. Он понял, что место премьера ему не светит, а оставаться заместителем Черномырдина в отсутствие ельцинской поддержки означало быть просто пешкой в руках аппарата, который быстро превратил бы его в «свадебного генерала». И если Сосковца такая роль устраивала, то Гайдар, разумеется, был человеком другой породы.

13 января Гайдар оправил Ельцину довольно резкое письмо, в котором, высказав ряд претензий к работе правительства, он, в частности, написал: «… я не могу быть в правительстве и, одновременно, в оппозиции к нему. Я не могу отвечать за реформы… не обладая необходимыми рычагами для последовательного проведения экономической политики, в правильности которой я убеждён. Поэтому, к моему глубокому сожалению, я вынужден отказаться от предложенного мне поста первого заместителя председателя правительства Российской Федерации. Вместе с тем заверяю Вас, что буду твердо поддерживать Вас и Вашу политику реформ».

Гайдар позже признавался, что он рассчитывал хоть на какую-то позитивную реакцию Ельцина. Он искренне верил, что Ельцин захочет разобраться в сути его, Гайдара, претензий к правительству. Он был готов работать с Черномырдиным даже в должности его первого заместителя, но при условии, что важнейшие экономические решения будут согласовываться с ним. Гайдар не был тщеславным человеком и всегда руководствовался лишь пользой дела.

Но прождав неделю и не получив от Ельцина никакой реакции на своё письмо, 20 января он ушёл в отставку и полностью сосредоточился на работе лидера фракции «Выбора России» в Государственной Думе.

Ельцин остался верен себе: поняв, что в лице Гайдара он не получит непримиримого политического оппонента, и что тот будет продолжать его поддерживать (а именно это было для Ельцина главным в письме Гайдара), он, по своему обыкновению, без колебаний с ним расстался. Для верности он ещё отужинал с ним, лишний раз убедился в его лояльности и, похлопав по плечу и наигранно взгрустнув, закрыл за ним дверь.

Так он поступал со всеми, кому был обязан своим восхождением, и кто через какое-то время, по его мнению, переставал быть ему полезен. И он не видел причин вести себя как-то иначе в отношении Гайдара. Несмотря даже на то, что в решающие часы 3 октября 1993 года именно Гайдар едва ли не спас Ельцина в момент, когда его власть висела на волоске, и все силовики, испугавшись, заняли выжидательную позицию.

После отставки Гайдара другой либеральный экономист, министр финансов Борис Фёдоров надеялся, что Ельцин предложит ему ставший вакантным пост первого вице-премьера, резонно предположив, что Ельцин не захочет так демонстративно расстаться со всеми людьми, олицетворявшими курс реформ. Но, не дождавшись этого, 26 января он тоже подал в отставку и ушёл, вслед за Гайдаром, в Думу.

После этих отставок в экономическом блоке правительства политически активными фигурами оставались Чубайс в должности вице-премьера и председателя Госкомимущества и Шохин, которого срочно перебросили с социального блока на руководство министерством экономики. Но, даже с учетом этих фигур, реформистское крыло в правительстве сильно ослабло, и автоматически усилился Сосковец, как первый вице-премьер и лидер директорского лобби.

Конечно, Черномырдин, выиграв схватку с Гайдаром, постепенно начал осознавать, что по умолчанию теперь сам он должен был стать мотором реформ. Но это осознание далось ему очень тяжело и происходило очень долго. И, пожалуй, лишь к середине 1995 года он до конца понял это своё предназначение. Его дрейф от поддержки Сосковца к поддержке Чубайса был медленным и в 1994 году ещё совсем почти не ощущался.

Из серьёзных реформ в стране по инерции ещё продолжалась чековая приватизация, которая, впрочем, не добавляла Ельцину популярности. Борьба с инфляцией проходила вяло, по результатам года инфляция составила больше 215%. Это и неудивительно: борьба с инфляцией возможна только в условиях жёсткой борьбы с лоббизмом.

Но Ельцин сильно переоценил себя, думая, что главным источником лоббизма являлся Верховный Совет, и что, избавившись от него, он радикально снизит лоббистское давление на денежные власти страны. Ничуть не бывало: вокруг самого Ельцина быстро сформировались различные группы, которые так или иначе требовали не останавливать печатный станок.

В условиях галопирующей инфляции начала резко снижаться общественная поддержка реформ. Ситуация усугублялась ещё и тем, что, несмотря на отчаянные просьбы правительства, подчинённые напрямую Ельцину силовики не собирались пресекать абсолютно противоправную деятельность набиравших силу финансовых пирамид.

1 февраля печально известная финансовая копания МММ начала нигде не зарегистрированный выпуск акций. Огромное количество людей их купило. Но уже 4 августа компания обанкротилась, и все деньги граждан пропали. И таких компаний были десятки: «Тибет», «Властелина», «Нефтьалмазинвест», «Хоперинвест» и другие. Как потом выяснилось, многие из них находились под покровительством ельцинских силовиков.

Разумеется, люди предъявляли претензии к правительству и к проводимой им приватизации. Но объяснить людям реальные причины их несчастий у правительства не было никакой возможности. Для этого нужно было вступить в прямую конфронтацию с ельцинскими силовиками. А тогда (как, впрочем, и теперь) они пользовались полным доверием президента, и поражение в таком конфликте было бы правительству гарантировано.

В условиях резкого падения популярности властей, ни о каких новых структурных и институциональных реформах не могло быть и речи. Ельцин вдруг понял, что продолжать реформы, не рискуя потерять власть, он не может. И поэтому он сделал очевидный для него в такой ситуации выбор: он остановил реформы.

Случилось то, что неизбежно должно было случиться: кровавый разгон Верховного Совета, который Ельцин провел под лозунгом борьбы за продолжение реформ, сделал его фактически единоличным правителем страны. Но, сделавшись таким правителем, Ельцин тут же отказался эти реформы продолжать. В том числе и потому, что сам октябрьский разгон сильно подорвал лимит доверия, который народ ему выдал.

Теперь, задним числом, понятно, что реальной целью Ельцина была власть, а не реформы. И, достигнув своей цели, он легко отказался от ставших ненужными и опасными для его власти реформ. Но тогда это смотрелось иначе, поскольку вся реформистская фразеология активно продолжала педалироваться и усыпляла наиболее политически активные слои общества.

Более того, будучи человеком интуитивным, а не рефлексирующим, Ельцин и сам искренне считал, что он продолжал проводить вполне реформаторский курс и не отказался ни от каких своих либеральных лозунгов. Но теперь он проводил реформы не наскоком, не на живую нитку, а солидно, не спеша: как и советовали ему знающие и умудрённые жизненным опытом хозяйственники.

Фактически главным бенефициаром событий 3–4 октября 1993 года стало хозяйственное лобби, так называемые «красные директора» и региональные вожди, которые, оттеснив реформаторов от рычагов власти, остановили реформы и предались ничем не ограниченному лоббизму.

Разумеется, Ельцин в силу своей природы этого не замечал и беспечно отмахивался от редких теперь замечаний оставшихся при нём демократов-рыночников. Он наверняка списывал это на ревность утративших былое влияние чиновников. Его окружали теперь люди намного более приятные и весёлые, чем эти скучные зануды.

Это его новое окружение говорило на понятном ему языке и о понятных ему вещах. Оно любило всё то же, что любил и он: чёткость доклада, простоту предлагаемого решения, оно не уносилось в бесплодные рассуждения, оно мало думало о здоровье, любило спорт, баню и выпивку. Эта компания ему нравилась намного больше, чем все эти профессора и доценты с их бесконечными моральными развилками и муками совести.

Вокруг Ельцина собрались теперь не только промышленники, но и люди несколько иного сорта. Уже в своем письме об отставке Гайдар в качестве одного из примеров того, что при принятии важных финансовых решений с ним, как с первым вице-премьером (по распределению обязанностей курировавшим финансы), ничего не согласовывали, приводил пример с выделением 500 миллионов долларов на строительство нового знания для российского парламента.

Он писал: «… Трудно понять и решение о строительстве нового здания Парламента (ориентировочная стоимость – 500 миллионов долларов). Эта сумма значительно превышает средства, которые были с трудом выделены в 1993 году для бюджетного фонда конверсии. Это впятеро больше расходов федерального бюджета по статье культуры и искусства или примерно пятая часть всего финансирования социальной сферы в прошлом году. Такое разрушительное по своим последствиям решение было также подготовлено без моего ведома и принято, несмотря на мои самые решительные возражения. В подобной ситуации лично мне трудно оправдывать политику жёсткой экономии в расходах на науку, культуру, образование, экологию. Есть тяжёлые, но неизбежные издержки жизненно необходимых преобразований, однако с ними нельзя смешивать плату за поспешные и непродуманные решения».

Конечно, Гайдар был прав. Но вину за такого рода решения и за то, что с ним ничего не согласовывали, он возлагал на Черномырдина. А в данном случае это было не так. Инициатором строительства нового здания для Государственной Думы (в реальности – капитального ремонта здания бывшего Госплана СССР в Охотном Ряду) был как раз адресат его письма – Ельцин. (Попутно заметим, что этот вопрос не согласовывали и с министром финансов Фёдоровым).

Чтобы вы, дорогие читатели, понимали значимость этого решения, скажу только, что тогдашний федеральный бюджет, с учетом цен на нефть в 15–20 долларов за баррель, был примерно в десять раз меньше нынешнего (50 миллиардов долларов по доходам против 500 миллиардов). И, следовательно, в нынешнем масштабе речь идёт о сумме примерно в 5 миллиардов.

Теперь уже не секрет, что бенефициаром этого проекта был Павел Павлович Бородин, ставший в ноябре 1993 года управляющим делами президента РФ. Это ему и выделялись такие беспрецедентные средства. И ещё примерно столько же – на ремонт сгоревшего Белого дома, куда планировали переселить правительство из комплекса зданий ЦК КПСС на Старой площади: чиновникам администрации президента уже не хватало места в Кремле, и они мечтали переселиться на Старую площадь вместо Черномырдина.

Вместе с появлением Павла Бородина появился в Москве и его протеже – албанец Бехджет Пацолли со своей компанией «Мабетекс», которая все эти ремонты и делала. Плюс к этому, Пацолли с помощью Бородина получил ещё и подряд на капитальную перестройку Московского Кремля. Он щедро одаривал ельцинских вельмож, и ходили слухи, что даже семья Ельцина пользовалась его услугами. Сейчас это крупный албанский (косовский) политик, самый богатый албанец в мире.

Гайдар описывает Ельцина после октябрьских событий так: «У меня ощущение, что я знаю двух Борисов Николаевичей Ельциных. Первый прекратил своё существование 4 октября 1993 года. Я его хорошо знаю, с ним работал. Был ещё один человек, который тоже называется Борис Николаевич Ельцин. Но он совсем другой….

Я не говорю о том, что до осени 1993 года Борис Николаевич напоминал рыцаря без страха и упрека, но это был один человек, а после 1993 года – уже другой. И тогда начал происходить… какой-то надрыв. И нравственный, и моральный, и физический… Приближённые чиновники и аппарат, они ему морочили голову.

У него было ощущение безумной усталости, и на этом начали играть в стиле: «Ну что вы беспокоитесь, не царское это дело! Сейчас придёт такой-то, например, Сосковец, и всё разрулит. Было бы что-то важное. А мы с вами пока поработаем с документами»».

Это подтверждает и Бурбулис, который в то время имел ещё возможность наблюдать Ельцина вблизи: «… 1994 год – это, я убежден, был уже крах исторической личности Ельцина… Я считаю, важно отметить, что у Гайдара до конца 1993 года сохранялось некое восторженное восприятие Ельцина. Когда оно закончилось, он ушёл. В январе 1994-го.»

Но «аттракцион невиданной щедрости» не ограничивался одним Бородиным. В очереди уже стояли Шамиль Тарпищев со своим «Национальным Фондом Спорта» и тогдашний главный коммерсант РПЦ, председатель отдела внешних церковных сношений Московского патриархата, митрополит Кирилл (Гундяев) – ныне патриарх РПЦ МП.

Возвышение Шамиля Тарпищева началось с того, что он стал тренировать Ельцина в теннис. К осени 1993 года он уже стал постоянным участником всех неформальных ельцинских застолий, а к лету 1994 года возглавил Госкомспорт. Организованный им ещё раньше «Национальный фонд спорта» (НФС) сразу после октябрьских событий Ельцин своим указом освободил от таможенных пошлин и акцизов при импорте алкогольной продукции и табачных изделий. Предполагалось, что заработанные средства пойдут на развитие спорта и строительство новых спортивных сооружений в России. Разумеется, ничего этого так и не случилось.

Аналогичных льгот добился для своих коммерческих организаций и митрополит Кирилл. Примерно с такими же красивыми обоснованиями, что и НФС.

Надо ли говорить, что после этого никакого другого канала для импорта алкоголя и табака кроме НФС и РПЦ российские коммерсанты уже не использовали? И можно смело сказать, что эта льгота нанесла чудовищный удар по (и без того нищему) российскому бюджету. По меньшей мере, примерно 20% доходов бюджета после этих ельцинских художеств как корова языком слизала.

Разумеется, Черномырдин, Чубайс, Шохин и новый министр финансов Сергей Дубинин предпринимали попытки убедить Ельцина в необходимости отмены этих решений. Но все их попытки натыкались на его недовольство и жёсткую отповедь. Всякий раз Ельцин давал им понять, что для него интересы ближайшего окружения имеют наивысший приоритет. Но и это окружение твёрдо знало: благосклонность Ельцина отнюдь не гарантирована и распространяется на них только в обмен на полную лояльность. Это была довольно архаичная, но, в глазах Ельцина, вполне работоспособная модель власти.

Вокруг Ельцина начало образовываться неформальное «политбюро» из людей, которым Ельцин по разным причинам благоволил и доверял. Это были всё те же Коржаков, Барсуков, Грачёв, Юмашев и, отчасти, Черномырдин. Теперь к ним добавился ещё и Тарпищев. Юмашев предложил организовать «Президентский клуб», в котором можно было бы поиграть в теннис, поплавать в бассейне, попариться в бане, отужинать в приятной компании друзей и так далее. Все дружно поддержали эту идею. Сразу нашлось и помещение на Воробьёвых горах. Вскоре попасть в этот клуб стало мечтой почти всех высших чиновников и крупных бизнесменов.

Прошло немного времени, и в «Президентском клубе» появился протеже Юмашева – Борис Березовский. Березовский в то время был крупным автодилером, и именно он, по просьбе Юмашева, финансировал издание второй книги Ельцина «Записки президента». Эта книга вышла на рубеже 1993 и 1994 годов и, в отличие от первой книги, уже практически полностью была написана самим Юмашевым. Ельцин лишь наметил общую канву и сделал несколько замечаний.

В последствии Коржаков утверждал, что издание этой книги тоже, как и в случае с первой книгой, принесло Ельцину существенный доход. И благодарный Ельцин, зная о спонсорстве Березовского, сам предложил принять того в члены «Президентского клуба». Так это или нет – теперь уже установить невозможно, да это и не имеет особого значения. Важно, что Березовский в начале 1994 года стал членом клуба, и это позволило ему начать ту деятельность, которая окажет огромное влияние на весь ход последующих событий.

В такой благодушной атмосфере встретил Ельцин начало работы избранной в декабре Государственной Думы. Дума собралась 11 января в наспех отремонтированном здании мэрии Москвы на Новом Арбате (бывшее здание СЭВ, которое сильно пострадало после пожара 3 октября 1993 года). Там было тесно, работать было неудобно, но капитальный ремонт здания в Охотном Ряду завершился лишь через год. В это новое здание Дума переехала лишь в мае 1995 года. Там она заседает и поныне.

Уже 14 января депутаты выбрали себе председателя. Им вполне предсказуемо оказался представитель левых сил, член фракции Аграрной партии, Николай Петрович Рыбкин. Избрание Рыбкина было воспринято в Кремле без энтузиазма: это был очевидный реванш антиельцинских сил, и он не сулил Кремлю ничего хорошего. Во всяком случае, это не был знак того, что Дума намерена наладить конструктивную работу с президентом и правительством. Однако после этого избрания Дума погрязла в обсуждении процедурных и организационных вопросов, и тревога в Кремле несколько улеглась.

Новый звоночек случился 9 февраля, когда Дума приняла решение о создании думской комиссии по расследованию событий сентября-октября 1993 года. Уже 16 февраля был утверждён персональный состав этой комиссии. В неё вошли депутаты: В.Виноградов и В.Киселев (оба из ЛДПР), В.Филимонов и Г.Чуркин (оба из КПРФ), Ж.Лозинская (Женщины России), А.Мельников («Яблоко»), С.Михеев (Новая региональная политика), Ю.Власов (Российский Путь), В.Кожемякин (ПРЕС), С.Говорухин (ДПР), В.Грицань (Выбор России).

Этот расклад был явно не в пользу Ельцина. Пятеро депутатов в этой комиссии были априори, в силу своей партийной принадлежности, против Ельцина. А ещё трое: Говорухин, Власов и Мельников были известны своим категорическим неприятием ельцинского указа №1400 от 21 сентября («О поэтапной конституционной реформе») и последовавшего за ним расстрела Белого дома.

Таким образом, Ельцин мог хоть в какой-то мере рассчитывать на поддержку лишь трёх членов комиссии: Кожемякина, Грицаня и Михеева. Этого было явно недостаточно для того, чтобы спокойно наблюдать за работой этой комиссии. Мало ли чего они там «нарасследуют»?

Дело в том, что формально расследование событий сентября-октября 1993 года Генеральная прокуратура начала ещё в конце сентября. Но все независимые наблюдатели в один голос говорили, что это следствие велось тенденциозно, и что законность указа №1400 им вообще не исследовалась.

То есть следствие изначально исходило из тезиса о его безусловной законности, а значит, всякое противодействие его исполнению рассматривало как преступление. То обстоятельство, что существовало как минимум одно никем не отменённое решение Конституционного суда о незаконности этого указа, полностью следствием игнорировалось.

Хотя это расследование Генпрокуратуры по причине такой лояльной Ельцину позиции мало его беспокоило, он всё же решил «укрепить» руководство Генпрокуратуры и сменить генерального прокурора. Руководивший ею Валентин Степанков не вызывал у окружения Ельцина большого доверия. В том числе и потому, что в критические дни сентября-октября 1993 года он слишком часто, по их мнению, наведывался в Белый дом и не выражал ожидаемого ими восторга по поводу непреклонности Ельцина.

Ельцин ещё до штурма Белого дома замыслил, как ему казалось, блестящую кадровую комбинацию. Все мы помним, как в 1989 году на Съезде народных депутатов СССР, при выборах Верховного Совета, депутат из Омска Алексей Казанник отказался от своего места в пользу Ельцина.

Теперь Ельцин решил, что настала пора отблагодарить человека, проявившего такую очевидную лояльность персонально ему. Как раз накануне событий у Белого дома Егор Гайдар, как первый вице-премьер, совершая поезду по России, в ночь с 1 на 2 октября 1993 года летел из Хабаровска обратно в Москву. По просьбе Ельцина он сделал остановку в Омске и привёз Казанника с собой в столицу.

Уже 5 октября, сразу после завершения штурма Белого дома, Ельцин уволил Степанкова и назначил генеральным прокурором РФ Казанника. Это его решение было не безупречным с юридической точки зрения, и Степанков, разумеется, его оспорил. Двоевластие в Генпрокуратуре продлилось до конца декабря, пока ельцинское окружение не уговорило Степанкова просто написать заявление об увольнении по собственному желанию. И лишь после этого Казанник смог полноценно возглавить Генпрокуратуру.

К середине февраля, едва только Казанник начал входить в курс дела, у Генпрокуратуры в деле расследования событий сентября-октября 1993 года появился серьёзный конкурент в лице сформированной Государственной Думой комиссии. Это не сулило Ельцину и всему «Президентскому клубу» ничего хорошего. И они очень хорошо вдруг поняли это.

Действительно: стоило только думской комиссии начать своё расследование с анализа конституционности указа №1400, как вся конструкция, которую выстраивали ельцинские юристы (Шахрай, Собчак и прочие) сразу разваливалась, и дальнейший ход событий сулил бы новое противостояние законодательной и президентской ветвей власти.

Однако Ельцин тогда не осознавал нависшей над ним опасности и продолжал настаивать на ускоренном расследовании дел в отношении всех своих противников и приговоре всех их к расстрелу. Разумеется, в его версии расстрел нужно было привести в исполнение немедленно, сразу после вынесения приговора. Мы помним, что ещё в момент штурма Белого дома Коржаков имел поручение от Ельцина застрелить Руцкого и Хасбулатова «при попытке к бегству». И честно признался, что не выполнил его потому, что не подвернулся подходящий момент: всякий раз было слишком много свидетелей.

Однако планам Ельцина расправиться с Хасбулатовым, Руцким, Ачаловым, Макашовым и другими не суждено было сбыться. В начале февраля ЛДПР Жириновского внесла в Думу проект постановления о всеобщей амнистии, под которую попадали, помимо прочих, все участники событий сентября-октября 1993 года, а также участники ГКЧП (август 1991 года) и известных первомайских событий 1993 года.

И Ельцин, и его сторонники были возмущены такой перспективой. Они считали, что нельзя оставлять безнаказанными очевидных преступников, которые едва не ввергли страну в полномасштабную гражданскую войну. Ведь главный лейтмотив ельцинской позиции состоял в том, что Ельцин, что называется, «малой» кровью сумел остановить надвигавшуюся «большую» кровь, то есть предотвратил гражданскую войну в России.

Возможно, так оно и было. Но история не знает сослагательного наклонения. И, поскольку гражданской войны не случилось, то эта «малая» кровь оказалась единственной в противостоянии Ельцина и Верховного Совета. И предотвратила она что-то или была лишь платой за установление Ельциным своей единоличной власти – теперь уже установить невозможно, и каждый наблюдатель на этот вопрос отвечает в соответствии с собственными представлениями о том времени и об участниках тех событий.

Но не все в ельцинском лагере были так радикальны в неприятии предложенной Жириновским амнистии. Например, один из авторов указа №1400, Сергей Шахрай, который прекрасно понимал степень его легитимности и не питал на этот счёт никаких иллюзий, быстро разглядел в думской комиссии по расследованию событий сентября-октября 1993 года угрозу не только Ельцину, но и непосредственно себе.

И поэтому он и вся фракции его партии ПРЕС горячо поддержали предложение об амнистии. Ведь оно касалось не только Хасбулатова и Ко., но и всех участников событий с президентской стороны. Как юрист Шахрай не мог не оценить перспективы думского расследования и спасительную роль амнистии для всех участников событий. Характерно, что и близкая к Черномырдину депутатская группа «Новая региональная политика» тоже увидела в этой амнистии положительный эффект и поддержала его.

Особую пикантность ситуации придало то обстоятельство, что саму идею амнистии подал не кто иной, как сам Ельцин. Дело в том, что ещё в январе он предложил Государственной Думе принять постановление об амнистии в связи с принятием новой конституции. Это была традиционная для России амнистия беременных женщин, стариков и лиц, совершивших административные правонарушения. Но никто в администрации президента не ожидал, что проект амнистии, оказавшись в Думе, может так радикально преобразиться.

Объективно говоря, эта амнистия могла бы стать реальным прологом к действительному национальному примирению, и, прав был Шахрай, она была полезна и ельцинскому лагерю тоже. Совершенно очевидно, что при таком составе думской комиссии и у Грачёва, и у Коржакова, и у Ерина (не говоря уже о самом Ельцине) не было шансов выйти сухими из воды. И, чтобы избежать такого развития событий, Ельцину пришлось бы разгонять и эту Думу. А за ней – следующую и так далее.

Но позиция Шахрая не нашла понимания у Ельцина. Президент выступил резко против этой амнистии, полностью уничтожив всякий шанс на компромисс с новым российским парламентом. Нечего и говорить, что такая реакция Ельцина только подхлестнула депутатский азарт, и 23 февраля они дружно проголосовали за полную амнистию для всех участников событий сентября-октября 1993 года, 1 мая 1993 года и августа 1991 года.

Против были только депутаты гайдаровской фракции и некоторые другие твёрдые сторонники Ельцина. Кстати, это свидетельствовало о том, что в отношении Гайдара Ельцин был прав: он продолжал поддерживать президента даже после того, как тот выставил его за дверь. В этом не было никакого политического резона: амнистия была объективно полезной и ставила точку в противостоянии властей. Со стороны Гайдара это был исключительно акт личной преданности, который Ельцин оценил в свойственном ему духе, продолжив и дальше вытирать о Гайдара ноги.

Ельцина можно понять: перед ним снова замаячила перспектива конфронтации с Думой и нового витка поисков компромиссов, разменов, заигрываний и тому подобного, то есть всего того, чего он так не хотел, и что, ему казалось, навсегда закончилось с расстрелом Белого дома и принятием новой конституции. Фактически в лице новой Думы он получил очередное издание всё того же постылого Верховного Совета, а значит вся конфронтация и стрельба 1993 года были почти что зря…

Так же, как и в Верховном Совете, у него были в Думе треть сторонников, треть противников и треть болота, которое нужно было уговаривать и которому нужно было идти на уступки. Ельцин был в отчаянии. Он рвал и метал. Он потребовал от Казанника не выполнять постановление об амнистии в части Хасбулатова и Ко. Но Казанник отклонил это ельцинское требование и, напротив, дал указание выпустить всех. После чего добровольно подал в отставку и тотчас уехал обратно в Омск.

Тогда Ельцин потребовал от силовиков не выпускать своих врагов. Но силовики ответили, что всех уже отпустили. Они, как никто, понимали, чем для них чревата отмена этой амнистии и, зная позицию Ельцина, решили сыграть на опережение. Так или иначе, но амнистию поддержали все члены ельцинской команды (прежде всего – силовики), за исключением его самого.

В результате на свободе оказались все противники Ельцина от Руцкого до Терехова, плюс все члены ГКЧП. Один генерал Варенников отказался от амнистии и потребовал суда над собой. Через какое-то время такой суд состоялся, и старый генерал выиграл его вчистую.

1 февраля Ельцину исполнилось 63 года. С сущности это был ещё совсем не старый человек, у которого впереди было по меньшей мере два с половиной года до следующих выборов. У него были почти императорские полномочия и огромный план реформ, который он едва начал реализовывать. Казалось бы, ничто не мешало наконец приступить к главному делу его жизни – строительству новой демократической России.

Но вместо этого Ельцин запил. В сущности, вся его дальнейшая карьера в качестве президента была цепью каких-то судорожных акций, сменявшихся длительными периодами застолий и последующих болезней. Все, кто его знал близко, в один голос говорят, что осень 1993 года надломила его. Тяжесть того, что ему пришлось сделать, что он считал своим долгом и что, тем не менее, большим бременем легло на его совесть, сильно изменила его.

Хотя мы и не может в точности сказать, что происходило у него в душе, то, что он сильно изменился – это факт. От прежнего Ельцина, который фонтанировал энергией и уверенностью в себе, который как бульдозер мог снести любое препятствие, не осталось и следа. Он погружался в мизантропию и апатию. Ему всё больше нравилось праздное времяпрепровождение в Президентском клубе – с игрой в теннис, пьянкой и баней. Он ограничил круг своего общения и старался как можно меньше контактировать с чужими.

В этих условиях как-то само собой получилось, что все вопросы текущего управления страной постепенно перекочевали в кабинет к Черномырдину. И Черномырдин принял это как нечто само собой разумевшееся. Он давно уже начал вникать в тонкости управления страной. Благо, у него был большой опыт хозяйственника. Он прошёл огромный путь от слесаря до министра газовой промышленности СССР, а потом создал знаменитый «Газпром» – валютный «клондайк» России.

Обществу ещё только предстоит дать оценку роли этого человека в истории постсоветской России. Но здесь мы можем с уверенностью сказать только одно. Его предшественник Гайдар лишь начал те реформы (и то – далеко не все), которые потом продолжил (а некоторые и начал с нуля) Черномырдин.

При нём продолжилась приватизация. Под его руководством началась реальная борьба с инфляцией, лоббизмом и бюджетным дефицитом. Его правительство начало борьбу за повышение собираемости налогов и за бюджетную дисциплину и отказалось от практики взаимозачетов.

При нём создавалась вся инфраструктура рынка ценных бумаг (депозитарии, регистраторы, торговые площадки и прочее), которая потом прекрасно работала для привлечения инвестиций. При нём начался выход российских компаний на международный рынок капиталов. Именно он выстроил эффективное взаимодействие с Мировым Банком и Международным Валютным Фондом. Его правительство осуществило все значимые структурные реформы, прежде всего – в военно-промышленном комплексе, ТЭКе в целом, и в угольной промышленности в частности.

Можно много писать о Черномырдине, но здесь мы ограничимся лишь этим, поскольку у нашей книги другой герой. Мы пишем книгу о Ельцине, и описывать других персонажей недавней российской истории мы будем лишь в той степени, в которой это необходимо для целей этой книги.

Инерция той большой работы, которую проделал Ельцин со своими соратниками в 1992–93 годах, сказывалась ещё долго. 15 февраля был подписан договор о разграничении предметов ведения и взаимном делегировании полномочий между Россией и Татарстаном. Закрылся предпоследний неурегулированный вопрос во взаимоотношениях между Москвой и субъектами федерации. Осталась нерешённой только проблема Чеченской республики Ичкерия, которая провозгласила себя независимым государством, а Москва этого, разумеется, не признавала.

Проблема Чечни весь год будет только нарастать, и мы чуть позже уделим этому достаточно внимания. Здесь же отметим, что тогда, в 1994 году, проблема Чечни не воспринималась неким изолированным конфликтом на общем мирном фоне.

Параллельно совсем рядом, за Главным Кавказским хребтом, шли практически одновременно три войны: между Грузией и Абхазией, между Грузией и Южной Осетией и между Азербайджаном и Нагорным Карабахом. А уже с этой стороны хребта по-прежнему ощущалось сильное напряжение после конфликта между Северной Осетией и Ингушетией. На Балканах в самом разгаре была война всех со всеми в бывшей Югославии. И только что завершился конфликт в Приднестровье.

Но если все происходившие в это время конфликты находились уже в затухающей стадии, а в Ингушетии 27 февраля даже прошли выборы президента, на которых победил в целом вполне лояльный Москве генерал Руслан Аушев (что окончательно стабилизировало положение), то в Чечне всё ещё только начиналось.

После того, как в сентябре 1991 года Дудаев разогнал Верховный Совет, летом 1993 года отряд Басаева по указанию Дудаева разогнал избранный уже по дудаевским законам парламент и конституционный суд.

Но единоличное правление Дудаева продолжалось недолго. В декабре 1993 года вся антидудаевская оппозиция собралась в Надтеречном районе Чечни, который Дудев не контролировал, и учредила Временный Совет Чеченской Республики (ВСЧР) под руководством Умара Автурханова и Беслана Гантамирова. ВСЧР провозгласил своей целью собрать «Съезд народов Чечни», на котором и решить судьбу своей республики.

В Чечне установилось двоевластие. Разумеется, с самого начала Кремль был на стороне ВСЧР и против Дудаева. Этот выбор был предопределён тем, что Дудаев отказывался обсуждать вопрос об условиях вхождения Чечни (или как её называли его сторонники – Ичкерии) в состав Российской Федерации, в то время как его противники заранее были согласны на то, что Чечня останется субъектом РФ.

После выхода из тюрьмы посредником между этими противоборствовавшими силами попытался выступить Хасбулатов, но его «Миротворческая миссия профессора Хасбулатова» была безуспешной, поскольку он фактически примкнул к ВСЧР, и сторонники Дудаева не поверили всерьёз в его нейтральную позицию. Да она и не была (и не могла быть) таковой.

Надо заметить, что вплоть до начала осени 1994 года популярность Дудаева была значительно выше, чем у лидеров ВСЧР, и поэтому Дудаев не хотел вступать в переговоры со своими оппонентами и идти на какие-либо компромиссы. Он не видел в них серьёзных соперников. Поэтому он продолжал управлять Чечней без оглядки на Москву и на засевшую в Надтеречном районе и Урус-Мартане «пророссийскую» оппозицию.

Впрочем, весной 1994 года Чечня не слишком волновала Ельцина. У него были дела и поприятнее: настала пора пожинать плоды той работы, которая велась его командой (включая правительство) на протяжении последних лет.

4 апреля в Москве в результате коллективных усилий российского МИДа и чиновников ООН и СНГ было подписано заявление о мерах по политическому урегулированию грузино-абхазского конфликта и соглашение о прекращении огня и возвращении беженцев.

Окончательное соглашение о прекращении огня было подписано противоборствовавшими сторонами лишь 14 мая. Коллективными усилиями эта война была остановлена. Но, к сожалению, грузинские беженцы так до сих пор и не смогли вернуться в Абхазию.

20 апреля вступил, наконец, в силу подписанный ещё в 1992 году в Ташкенте Договор о коллективной безопасности. Возникла «Организация Договора о коллективной безопасности» (ОДКБ), в которую первоначально входили Армения, Грузия, Казахстан, Киргизия, Россия, Таджикистан и Узбекистан. Грузия вскоре вышла из ОДКБ, а через пять лет из неё вышел и Узбекистан. Договор с этого момента перестал называться «Ташкентским» (по аналогии с «Варшавским договором») и стал называться так, как он называется и до сих пор: ОДКБ.

5 мая при активном содействии российской дипломатии был подписан, а 12 мая вступил в силу протокол, положивший конец ещё одному конфликту на территории бывшего СССР – первой войне в Нагорном Карабахе.

Во внутренней же политике России 28 апреля был дан старт компании по подписанию «Договора об общественном согласии». Этим договором ельцинская команда хотела поставить точку в противостоянии между различными политическими течениями и договориться о том, что теперь вся борьба будет иметь исключительно парламентские формы и происходить на избирательных участках, а не на баррикадах.

Это было тем более актуально, что подписание договора приурочили к кануну прошлогоднего первомайского побоища, с которого в массовом сознании и начались все те печальные события, которые привели к расстрелу парламента.

Но этот проект имел лишь частичный успех. Договор подписали практически все политические силы, кроме прокоммунистических: КПРФ и Аграрной партии. Зюганов на церемонию подписания пришёл, но от подписания уклонился, а аграрии (Лапшин) вообще проигнорировали само это событие. Разумеется, отказались его подписывать и непарламентские левые радикалы: Ампилов с Тюлькиным.

Впрочем, это было и неудивительно: вряд ли в администрации Ельцина всерьёз рассчитывали на то, что коммунисты станут играть по их правилам.

Среди некоммунистических движений Договор общественном согласии отказалась подписывать партия «Яблоко» Григория Явлинского. Это было тем более удивительно, что никто и не ожидал от неё непарламентских форм борьбы. Даже и сегодня мы плохо можем себе представить яблочников на баррикадах. Впрочем, никто давно уже не ищет логики в действиях Явлинского. Не было её и в тот раз.

Но задел позитивных действий, который имелся у ельцинской команды, и который был ею наработан в предыдущие два-три года, постепенно иссяк, а новых идей уже не было, и новых мероприятий не планировалось. Впрочем, не было уже и желания претворять их в жизнь.

Активность Ельцина постепенно затухала, и штабом реформ (уж каких-никаких) явочным порядком стало правительство. Больше не было желавших проводить непопулярные меры, попадать под огонь критики в прессе и противостоять безумной маниловщине левых фракций Государственной Думы.

По мере того, как на постсоветском пространстве затухали все остальные конфликты, Чечня становилась всё более заметной аномалией на фоне более-менее спокойной (пусть и бедной) жизни.

Чечня в то время не была замкнувшейся в себе самопровозглашённой республикой. Периодически, как протуберанцы от невидимой звезды, из неё в Россию выскакивали какие-то вооружённые люди, и по ним мирные обыватели судили о том, что же там, внутри независимой Ичкерии, происходило.

26 мая вышедшая из Чечни вооруженная банда захватила автобус Владикавказ – Ставрополь с 33 пассажирами. Бандиты требовали 10 миллионов долларов, оружие и вертолёт для безопасного выезда из страны.

Правоохранительными органами было принято решение о штурме. В результате штурма все заложники были освобождены, а бандиты – арестованы.

28 июня трое чеченских террористов захватили рейсовый автобус Ставрополь – Моздок, в котором находились 40 пассажиров. Преступники потребовали оружие, самолёт и 5,8 миллиона долларов. 29 июня в результате проведённой правоохранительными органами спецоперации преступники были обезврежены, а никто из пассажиров не пострадал.

28 июля рейсовый автобус следовал по маршруту Пятигорск – Советское (Кабардино-Балкария). При въезде на остановку вблизи аэропорта «Минеральные Воды» четверо находившихся в салоне чеченских бандитов, натянув маски, достали пистолеты и приказали водителю никого не выпускать. Заложниками стали 36 пассажиров, в том числе 8 детей.

Бандиты приказали водителю ехать к аэропорту, и автобус остановился на стоянке автовокзала. Здесь четверо пассажиров были выпущены из автобуса для того, чтобы передать требования террористов: 15 миллионов долларов и два вертолёта с экипажами. При этом требования должны были быть выполнены до 20:00, иначе террористы грозили убить заложников.

После сообщения о теракте был создан штаб по освобождению заложников во главе с заместителем министра внутренних дел РФ – уже известным нам Анатолием Куликовым. Автобус был оцеплен сотрудниками спецслужб и бронетехникой. С преступниками вступили в переговоры.

В ходе переговоров террористы постепенно отпускали захваченных пассажиров, и к 2:30 29 июля в автобусе, помимо преступников, осталось лишь 10 человек (в основном женщины). Террористам предоставили вертолёт, и они вместе с заложниками поднялись на его борт.

В 3:06, в момент, когда вертолёт готов уже был взлететь, штаб отдал отряду специального назначения приказ о начале операции по освобождению заложников. Заметив приближавшихся спецназовцев, один из преступников достал гранату и бросил её в сторону заложников. Взрывом на месте были убиты две женщины-заложницы и один террорист. Ещё две заложницы (женщина и 14-летняя девочка) скончались позже в больнице. Помимо этого, пострадали от осколков несколько заложников и бойцов спецназа (пять сотрудников милиции отдела СОБР и три бойца спецподразделения МВД «Вега»).

Трое террористов были задержаны. У них были изъято четыре пистолета и пять ручных гранат.

Атмосфера в стране накалялась. Становилось понятно, что продолжать и дальше не замечать того, что происходило в Чечне, невозможно. Но и что со всем этим делать, было непонятно.

Однако вся эта история пока ещё не находилась в фокусе внимания Кремля. В Президентском клубе хватало и своих терактов: 7 июня было совершено покушение на Березовского. Березовский и его охранник были ранены, а водитель – погиб. Всё окружение Ельцина (и прежде всего Юмашев и Коржаков) окружили Березовского вполне объяснимым сочувствием, заботой и вниманием. Он стал заметной персоной и значительно укрепил свои позиции в Президентском клубе.

Произошедшее произвело сильное впечатление и на самого Ельцина. Президент, разумеется, помнил, что это Березовский оплатил издание его второй книги, и не мог не испытывать признательности и сочувствия к нему. Буквально через неделю он подписал указ «О неотложных мерах по защите населения от бандитизма и иных проявлений организованной преступности».

Указ предусматривал «предварительную проверку» финансовой деятельности и имущественных прав не только подозреваемого, но и его родственников, а также проживавших совместно с ним лиц. Могли быть также проверены и предприятия, к деятельности которых подозреваемый мог быть причастен. По инициативе региональных властей отдельные местности могли ставиться под особый контроль. Регионы могли принимать и «дополнительные правовые меры» для усиления борьбы с организованной преступностью.

Всё это не имело ничего общего с презумпцией невиновности и другими демократическими ценностями, зато развязывало руки силовикам и очень понравилось как ельцинскому окружению, так и «простому народу».

Подписав этот указ, Ельцин отправился в поездку по Дальнему Востоку. К тому времени уже сложился канон поездок президента по регионам. С утра он приезжал на новое место. Его вели на какой-нибудь завод или на какую-нибудь стройку. Там бывало небольшое и довольно формальное совещание. Потом следовал проход по цехам, «разговор с народом» под камеры и дальше – отдых, баня и ужин-пьянка у узком кругу.

Помимо прочего Ельцин посетил Амурскую область и познакомился с тамошним губернатором, Владимиром Полевановым. Полеванов был, без сомнения, выдающимся геологом, но, как всякий технарь, имел очень наивные и механистические представления об управлении государством и экономике. Он был в полном смысле «советский учёный-геолог» – со всеми его плюсами и минусами.

Полеванов, разумеется, понравился Ельцину. Это был человек близкой ему биографии и ментальности. И он, и сопровождавший его Коржаков уехали из Амурской области в полном восторге от её губернатора. И, как мы увидим позже, имел на него далеко идущие планы.

После этого Ельцин отдался большой международной политике. 23 июня было подписано соглашение о партнёрстве между Европейским сообществом (ЕС) и Россией, а 8–9 июля в Неаполе Ельцин впервые принял участие во встрече на высшем уровне лидеров восьми (вместе с Россией) ведущих индустриальных стран мира (G-8).

Тем временем 10 июля в Украине прошёл второй тур досрочных президентских выборов. Новым президентом Украины стал Леонид Кучма, который, набрав 52,15% голосов, опередил своего соперника Леонида Кравчука (45,06%).

В этот же день, на президентских выборах в Белоруссии победу одержал Александр Лукашенко, который набрал невообразимые 80,1% голосов, оставив далеко позади своего главного соперника – Вячеслава Кебича (14,1%).

Внутри страны также происходили важные события. 1 июля закончилась чековая приватизация. Правительство представило на рассмотрение президента несколько вариантов следующего – «денежного» – этапа приватизации, который, помимо изменения структуры собственности в стране, должен был нести (в отличие от ваучерного этапа) ещё и вполне прикладную нагрузку – пополнение бюджета доходами от приватизации.

Без соответствующих указов президента этот этап не мог начаться. Однако все предложения так и остались лежать на столе у Ельцина. Он не принял никакого решения, не собрал совещания, не обсудил предложенные варианты. Все эти наработки исчезли в недрах его администрации как в чёрной дыре. Стало ясно, что Ельцин решил держаться от приватизации подальше, поскольку считал, что она наносила его имиджу и рейтингу непоправимый ущерб.

А между тем эти правительственные наработки предусматривали вывод акций российских предприятий на мировые финансовые рынки, привлечение западных инвестиционных банков для продажи этих акций на фондовых биржах, проведение IPO и многие другие методы привлечения иностранных инвестиций в Россию.

Специалисты знают, что все эти мероприятия требуют тщательной многомесячной подготовки. Особенно если выход акций на мировой рынок осуществляется впервые.

Самые оптимистичные прогнозы говорили, что если старт программы вывода, например, на IPO акций какого-либо крупного российского эмитента (предположим нефтяной компании «Лукойл») начать летом 1994 года, то само размещение случилось бы не раньше конца 1995 года. И, следовательно, не раньше этого срока появились бы от их продажи и деньги в бюджете.

Но принятие решения Ельциным затягивалось, и денежный этап приватизации всё никак не мог по-настоящему начаться. Этой паузой не могли не воспользоваться коммунисты в Думе, которые глумливо требовали от правительства доходов от приватизации, коль уж чековый её этап закончился. Коммунисты вносили в Думу всё новые проекты по повышению выплат и установлению всё новых льгот малообеспеченным слоям населения и госслужащим.

Когда же правительство умоляло остановить это «фонтан щедрости», левые не без удовольствия указывали на то, что правительство само задерживало денежный этап приватизации и тем самым лишало народ возможности поправить своё незавидное материальное положение.

Логичным следствием остановки приватизации стали также банкротства финансовых пирамид. Так 4 августа обанкротилась МММ, а 25 августа – «концерн Тибет».

Миллионы людей потеряли не только приватизационные чеки, но и значительную часть своих сбережений.

К теме приватизации мы ещё неоднократно вернёмся, в том числе и в этой главе, а пока зафиксируем этот досадный для российских реформ факт: летом 1994 года приватизация была Ельциным остановлена. И как мы убедимся чуть позже – вполне сознательно.

Тем временем антидудаевская оппозиция в Надтеречном районе Чечни собрала 3–4 июня в селении Знаменском Съезд народов Чечни (2056 депутатов), который выразил недоверие президенту Дудаеву и его администрации и утвердил Временный Совет, до проведения выборов «наделив его полномочиями высшего органа государственной власти».

30 июля ВСЧР принял Декрет о власти, которым провозгласил отстранение от должности президента Джохара Дудаева и принял на себя «всю полноту государственной власти» в Чеченской республике.

11 августа было объявлено о формировании Временного правительства ЧР (председатель – директор совхоза Али Алавдинов, вице-премьер – бывший функционер Шалинского райкома КПСС Бадруди Джамалханов).

Разумеется, за всем этим стояла Москва. Это была интрига, которую претворяли в жизнь вице-премьер Сергей Шахрай и назначенный 16 мая министром по делам национальностей Николай Егоров (бывший до этого губернатором Краснодарского края). Последний был мотором всей антидудаевской фронды и немало преуспел на первых порах в том, чтобы сплотить все пророссийские силы внутри Чечни.

Поэтому российское руководство сразу же поддержало выступление ВСЧР, и 29 июля правительство РФ заявило: если правительство Дудаева в борьбе с оппозицией будет применять насилие, то российские власти будут вынуждены защитить права и жизни граждан РФ. И фактически сразу по каналам российских спецслужб и министерства обороны Москва начала активно вооружать отряды поддержавших ВСЧР Гантамирова и Лабазанова.

Ответ не заставил себя ждать. 10 августа в пику Съезду народов Чечни в Знаменском, Дудаев провел в Грозном Съезд чеченского народа. На нём он призвал к «ополчению перед угрозой российской агрессии». Съезд предоставил Дудаеву исключительные полномочия и разрешил ему «применять любые силовые меры с привлечением любых сил и в любом регионе Республики Ичкерия». Так же ему было дано право «объявлять газават в случае дальнейшего осложнения ситуации и призвать к газавату мусульман всего мира».

Все лидеры антидудаевской оппозиции были заочно приговорены к расстрелу, а в Надтеречном районе Съезд ввёл режим чрезвычайного положения, который, впрочем, в реальности Дудаев установить не мог, так как этот район им не контролировался.

Но и на эти события Ельцин никак не отреагировал. В конце июля он опять отправился в поездку, теперь уже в Красноярский край, где после ритуальных визитов и встреч так напился на теплоходе во время прогулки по Енисею, что велел выбросить за борт своего пресс-секретаря Костикова. Что и было проделано его охраной.

11 августа он всё-таки выступил и заявил, что «силовое вмешательство в Чечне недопустимо», поскольку в этом случае «поднимется весь Кавказ, и будет столько заварухи и крови, что никто нам потом не простит». Вряд ли он в тот момент подозревал насколько эти его слова окажутся близки к истине.

Тут важно подчеркнуть, что вся работа по формированию и поддержке антидудаевской оппозиции в значительной степени осуществлялась правительством: вице-премьером Шахраем и министром Егоровым. Разумеется, такая работа не могла быть продуктивной без сотрудничества со спецслужбами и военными. Однако по новой конституции силовики напрямую подчинялись президенту и лишь формально входили в состав правительства.

Поэтому и руководитель ФСК (предшественница нынешней ФСБ), и министры обороны и внутренних дел относились к совещаниям на эту тему как к факультативным. И включались в эту работу лишь в той мере, в которой считали это для себя нужным.

Ельцин же до поры до времени никаких указаний на этот счёт им не давал и результата с них не спрашивал. Его в тот момент занимали совсем другие проблемы: заканчивался вывод российских войск из Восточной Германии.

Ельцин, как человек своего поколения и воспитания, видимо, очень тяжело переживал уход российских войск из Восточной Германии. В его сознании это было какое-то отступление, признание слабости, фиксация того, что Россия – это не прежний СССР, что время изменилось, и роль России в мировой политике уже не та, что раньше.

И хотя все мировые лидеры подчёркнуто уважительно относились к нему и всячески акцентировали, что не видят особой разницы в значительности между ним и прежними руководителями СССР, и что Россия – правопреемница СССР (и так далее), Ельцин чувствовал себя некомфортно в роли президента страны, которая вынуждена была выводить свои войска с территории когда-то побеждённого противника.

Кульминация произошла в Берлине, куда Ельцин приехал 30 августа на заключительные торжества, посвящённые выводу войск. С утра уже он был навеселе, а к середине дня был попросту «пьян в дым». Он никак не мог поймать правильную интонацию, которую считал бы уместной в такой щекотливой ситуации, и просто дал волю своим эмоциям.

Он буянил и позорился на весь мир, под камеры сотен телеканалов и информационных агентств. Одним из самых запомнившихся эпизодов из его тогдашних эскапад было знаменитое «дирижирование оркестром». Никакие попытки Коржакова и охранников его образумить успеха не имели. Канцлер Германии Гельмут Коль и другие высокопоставленные чиновники с деревянными улыбками лишь изумлённо наблюдали за его выходками.

Скандал был настолько оглушительным, что помощники Ельцина решили принимать срочные меры. Они сделали ему подборку прессы и видео с самыми красноречивыми сценами. В ответ Ельцин предсказуемо лишь обозлился на них. Тогда семь его ближайших соратников (Коржаков, Барсуков, Илюшин, Костиков, Пихойя, Рюриков и Шевченко) обратились к нему со следующим письмом:

«Уважаемый Борис Николаевич!

Обратиться к вам с сугубо личным и конфиденциальным письмом нас, Ваших помощников и людей, любящих и ценящих Вас, вынуждает целый ряд негативных явлений в работе вашего ближайшего окружения и самого президента.

Налицо снижение активности президента. Работа носит нерегулярный характер со взлётами и резкими падениями активности… Существенно снизилась интенсивность политических контактов и консультаций президента с партиями, лидерами. Мнению и голосу общественности всё труднее достучаться до президента. В этой связи центр не только экономической, но и политической активности постепенно смещается в сторону правительства. Утрачиваются позиции в среде предпринимателей и интеллигенции.

Становится заметным, что президенту всё труднее дается контакт с общественностью, журналистами, читательской и телевизионной аудиторией. Усиливается замкнутость президента в крайне узком кругу частного общения.

Понимаем, что одной из важных причин этих негативных тенденций является объективная усталость. Ведь Вы уже в течение 10 лет выдерживаете огромную политическую и моральную перегрузку. Однако есть и иные причины.

Прежде всего, пренебрежение своим здоровьем, известное русское бытовое злоупотребление. Имеет место и некоторая успокоенность, даже переоценка достигнутого.

Отсюда – высокомерие, нетерпимость, нежелание выслушивать неприятные сведения, капризность, иногда оскорбительное поведение в отношении людей.

Говорим об этом резко и откровенно не только потому, что верим в Вас как в сильную личность, но и потому, что Ваша личная судьба и образ тесно связаны с судьбой российских преобразований. Ослабить президента значило бы ослабить Россию. Этого допустить нельзя.

В этой связи считаем своим долгом привлечь Ваше внимание к "берлинскому инциденту". Важно понять его возможные политические последствия. Без такого понимания было бы затруднительно строить всю политическую линию вплоть до 1996 года.

В этой связи хотелось бы обратить внимание на следующее:

1. Берлинские эпизоды получили широкую внутреннюю и международную огласку.

2. Дополнительные аргументы даны непримиримой оппозиции, добивающейся досрочных перевыборов президента.

3. Может развить силу тенденция консолидации антипрезидентских сил в регионах и провинции. Ряд губернаторов могут дистанцироваться от президента.

4. Не исключено уменьшение влияния президента в силовых структурах.

5. Возможен отток интеллектуальных сил поддержки президента. Ряд политиков могут поддаться искушению переориентироваться на другого сильного лидера. Может ослабнуть поддержка президента в демократической прессе.

6. В правительстве может возникнуть антипрезидентская группировка (явная или скрытая). В этой связи могут быть инициированы требования об ограничении полномочий президента и расширении полномочий правительства.

7. В Федеральном Собрании может усилиться отторжение президентских законодательных инициатив.

Нужна серьёзная корректировка стиля и методов совместной работы. При этом необходимо исходить из понимания того, что президент и его время принадлежат не ему самому, а России.

Представляются назревшими следующие меры:

1. Решительно пересмотреть Ваше отношение к собственному здоровью и вредным привычкам.

2. Восстановить стабильность рабочего режима и плотность трудового графика. Исключить неожиданные исчезновения и периоды восстановления. Это даст возможность обеспечить фактически отсутствующее ныне политическое планирование, исключить импровизации и случайные акции.

3. Обеспечить личное и постоянное участие президента в политическом планировании в сотрудничестве с помощниками.

4. Вернуться к активному использованию всех форм политических контактов и консультаций: с фракциями, партиями, лидерами, исходя не из личных симпатий и антипатий, а повинуясь политической логике и целесообразности.

5. Способствовать политической подпитке новыми идеями и впечатлениями посредством постоянных встреч с лидерами общественного мнения, интеллектуалами, независимыми аналитиками.

6. Восстановить контакты с населением через телевидение, радио, выступления перед большими аудиториями. Выступления президента по радио и телевидению должны стать регулярными и оказывать прямое воздействие на формирование общественного мнения.

7. Предпринять усилия для восстановления образа президента-демократа: поменьше помпы, закрытости. Изживать и не позволять навязывать себе "царские" привычки.

8. Пересмотреть практику культурного досуга. Чаще бывать в театре, на концертах, выставках, на стадионах. Избегать сложившегося однообразия отдыха, который сводится к спорту с последующим застольем.

9. Коренным образом пересмотреть ставший неэффективным стиль поездок по стране. Каждая поездка должна быть насыщена серьёзным политическим содержанием и давать ощутимые политические дивиденды.

Борис Николаевич!

При необходимости можно было бы расширить перечень назревших мер и корректировок. Но нужна Ваша воля и решимость внести эти корректировки. Нужно тесное взаимодействие с командой.

В сложившихся условиях фактор времени имеет решающее значение. Начинать нужно сейчас, не откладывая. Необходимо перехватить политическую инициативу.

Готовы помогать Вам, работать вместе с Вами во имя интересов демократической России. Верим в Вас!»

Это письмо Ельцину вручили в самолёте, когда он летел на отдых в Сочи, примерно через неделю после скандала в Берлине. Задержка была вызвана тем, что сразу по возвращении из Германии Ельцин должен был принимать председателя КНР Цзян Цзэминя, который 2 сентября приехал в Москву с официальным визитом.

Ельцин стоически выдержал все официальные мероприятия и лишь 6 сентября, после отъезда китайского лидера, решил полететь в Сочи, на море. В конце сентября ему предстоял официальный визит в США. Все его помощники были единодушны в том, что он сам тяжело переживал скандал в Берлине. И хотя он рычал и обижался на это «письмо семи», тем не менее весь оставшийся месяц держал себя в руках и старался привести себя в форму перед очень важным визитом.

Нет нужны комментировать это письмо. Оно говорит само за себя. В нём ясно и прямо перечислены все проблемы, которые уже невозможно было скрывать. Именно поэтому мы привели его полностью.

Не прошло и года с момента расстрела Белого дома, а от прежнего Ельцина не осталось и следа. Уже не было рядом ни Бурбулиса, ни Гайдара, давно забыты были все планы реформ, а центр политической и экономической жизни переместился в правительство. Остался лишь немолодой зависимый от алкоголя человек, который, получив в свои руки практически неограниченную власть, не очень понимал, что с ней делать, но при этом маниакально за неё держался.

К тому же он отчаянно не хотел стареть, перемежая бесконечные застолья интенсивными занятиями теннисом и баней.

Пока Ельцин отдыхал в Сочи, 13 сентября в Москве на 2-й Тверской-Ямской улице был взорван автомобиль, в котором находился лидер «Ореховской» ОПГ Сергей Тимофеев, по кличке «Сильвестр». Тимофеев скончался на месте. Так Березовский отомстил за покушение на него.

Авторитет Березовского в Президентском клубе сильно вырос: в кругу этих людей ценились такие брутальные проявления «мужского» поведения. Разумеется, никто в открытую не подходил и не поздравлял Березовского. Но все делали значительное лицо и понимающе кивали. Круто, мол, серьёзный парень, наш человек.

25 сентября Ельцин улетел в Вашингтон. Переговоры в Белом Доме с Биллом Клинтоном достаточно быстро продвинулись в части экономического сотрудничества и привлечения американских инвестиций в Россию, но в политической части всё было не так радужно.

Во-первых, снова встал вопрос о подписанном в Москве почти два года назад договоре СНВ-2, который так и не был ратифицирован ни Верховным Советом, ни Думой. Ельцин вяло пообещал продавить этот вопрос, но и он, и Клинтон понимали уже, что это выше его сил.

Для того, чтобы добиться его ратификации, Ельцин должен был убедить в необходимости этого не только коммунистов и аграриев, но и собственных генералов. А решить обе эти задачи одновременно ему было явно не под силу. В его ситуации вступать в спор и с парламентом, и с военными (создавая почву для их объединения) было очень рискованно.

Во-вторых, американцы подняли вопрос о военно-техническом сотрудничестве России с Ираном. И стали настаивать на его прекращении, поскольку Иран не соглашался свернуть свою атомную программу и вообще был недружественным Западу государством.

Ельцин же пытался убедить своих собеседников в том, что Иран не так страшен, и что сотрудничество с ним очень выгодно для России. Тогда ему недвусмысленно предложили выбрать, что ему более выгодно: сотрудничество с Ираном или с США.

Ельцин предложил компромисс: Россия продолжит выполнять контракты, которые были подписаны ещё в 1988 году, но новых заключать не будет. Американцы с кислой миной вроде кивнули, но все в российской делегации поняли, что их собеседники не восторге от этого предложения.

И, наконец, в-третьих, Ельцин предложил США признать все республики бывшего СССР (быть может, лишь за исключением стран Балтии) – «сферой жизненных интересов России». Клинтон деликатно признал наличие таких интересов, но предложил использовать для их защиты уже имевшиеся механизмы ООН и СБСЕ/ОБСЕ.

Это решительно не понравилось Ельцину, который настаивал на том, что Россия не обычная республика, возникшая на руинах СССР (как все остальные), а постоянный член Совета Безопасности ООН, ядерная держава, что она входит в G-8 и является правопреемницей СССР. И поэтому Россия (коль уж Клинтон признал наличие у неё жизненных интересов в этом регионе) имеет право создавать собственные механизмы реализации этих интересов.

В итоге обе стороны убедились в наличии фундаментальных политических разногласий. Для Клинтона было большим сюрпризом обнаружить, что Ельцин стал заложником формулы «в холодной войне нет победителей» и реально считал, что СССР ничего не проиграл, а значит Россия, как правопреемница, должна наследовать его положение в мировой политике.

Так формула, придуманная западными политиками для того, чтобы не ранить самолюбие русских, русскими была воспринята безо всякой иронии, и Россия буквально стала претендовать на роль, которую раньше играл СССР (и которая довела его до экономической и политической катастрофы).

Ельцин понял, что американцы ожидали от него совсем другого, и что на широкомасштабную экономическую помощь, равно как и на ускоренную интеграцию России в западные институты, рассчитывать в таких обстоятельствах не стоит.

Впрочем, ему, видимо, сохранение за Россией статуса «великой державы» и «наследницы Ялты» было важнее, чем быстрое преодоление кризиса, экономический рост и строительство демократических институтов. Поэтому ни по одному пункту политической повестки дня он американцам не уступил, чем в значительной степени дезавуировал и достигнутые днём раньше экономическое договоренности.

Клинтон смотрел на ситуацию иначе, чем Ельцин. Он не понимал, как страна, которая находилась в тисках тяжелейшего экономического кризиса и нуждалась в широкомасштабной экономической помощи (в том числе и прежде всего – от США) могла при этом претендовать на равное место в мировой политике.

Клинтон был сноб, и его снобизм был отягчён ещё и учебой в Оксфорде. И он, и его однокашник по Оксфорду Строуб Тэлботт (отвечавший в администрации Клинтона за Россию) сошлись на том, что Россия должна была определиться: либо она хотела помощи, но тогда не претендовала на место в мировой политике наравне с США, либо она хотела иметь все регалии великой державы, а в этом случае ни о какой серьёзной помощи не могло быть и речи.

Таким образом, этот визит дал ответ на вопросы, будет ли дальше развиваться процесс трансформации России в рыночное демократическое государство, и будут ли российский «план Маршалла» и особые отношения с Америкой. И ответ был отрицательным. Эта была плата за имперские амбиции России. После этого почти вся экономическая помощь России сосредоточилась исключительно в рамках стандартных процедур МВФ и мирового Банка и, в итоге, эти вопросы тоже ушли под Черномырдина.

Нельзя сказать, что это было исключительно решением Ельцина. Мы уже неоднократно писали, что он был плоть от плоти своего круга и своей эпохи. Представление о роли России как равной США стране было общим местом для всей тогдашней российской элиты. И этот подход никогда не менялся.

Было это правильно или нет – не нам судить. Скажем только, что ВВП России было в десять раз, а население – вдвое меньше американского. Примерно равными были лишь ядерные арсеналы. Но, так или иначе, позиция Ельцина была такой, и оснований менять свой подход он не видел.

Из Вашингтона Ельцин улетел с ознакомительной целью в Сиэтл. Там у него было время проанализировать прошедшие переговоры, и он, пробыв на западе США около суток, улетел обратно в Москву с тяжёлым сердцем.

По плану он должен был залететь ещё в Ирландию и провести давно запланированную встречу с тамошним премьер-министром Альбертом Рейнольдсом. Но всё вышло совсем иначе…

На борту президентского лайнера Ельцин закатил грандиозную пьянку. Причём напился до такой степени, что у него случился сердечный приступ. Когда через десять часов самолёт приземлился в ирландском Шенноне, и у трапа российского президента ждал премьер-министр Рейнольдс, Ельцин спал в полуобморочном состоянии, и не было никаких шансов его разбудить.

Вместо Ельцина к главе ирландского правительства вышел первый вице-премьер Сосковец и, извинившись и проведя протокольную встречу, буквально черед час поднялся обратно на борт самолёта, который и вылетел в Москву.

Через день пришедший в себя Ельцин растерянно объяснял журналистам, что он «просто проспал», и что виновата во всём его охрана, которой он за это «врезал».

Все в окружении Ельцина поняли, что никакие их демарши и письма значения уже иметь не будут. Осталось принять эти «особенности» Ельцина как данность и подстраивать график работы под циклы его «заболевания».